Соленга - Юрий Петрович Азаров

И ко мне Иван добр. Высказывает почтение. Бывает и иронично-злым. Узнав однажды, что я не читал каких-то романов Дюма — он десятка два назвал, — скривился.

Не выходит на улицу только Токарев-портной. Дверь у него всегда на цепочке. Однажды часов в семь вечера ему Григориха дуршлаг принесла…

— Ну давай, — сказал он, приоткрыв дверь, за которой выпрямилась натянутая цепочка.

— Не пролазит дуршлаг, откройте, — говорит Григориха…

— Нельзя, поздно, — отвечает портной, и дверь прихлопывает, и слышен лязг засовов. Токарева я так и не увидел за четыре года моей жизни в этом дворе. Рассказывают, когда-то сорвало провод электрический во время дождя летом. Мальчишка схватил этот провод, и стало мальчишку трясти. А Токарев, увидев, приоткрыл дверь и кричит:

— Мальчик, брось, убьет, не шали, мальчик, ишь как тебя трясет, я кому говорю, брось… — Это был единственный случай, когда он вмешался в жизнь двора.

Кроме взрослых, еще и ватага детворы, которая объединяется с ребятами из таких же дворов.

Я выношу в беседку эмалированное ведро с водой, картошку и ножик: сегодня моя очередь варить суп, и ребятишки сбегаются, и я начинаю им рассказывать истории, которые делятся на сказочные и настоящие. Сидит не шелохнется Толина, Катя-маленькая, потом она попадет под трамвай, и ей отрежет ножки, и будет она на тележке разъезжать, и станет женщиной, а потом сопьется, и Гришка из соседнего двора — сын рецидивиста, с которым мы играем в домино, и совсем здоровый хлопец — Коля, племянник Григорихи, — все они застыли передо мной, завороженные моим рассказом. А я картошкой хлоп в ведро, так что брызги в разные стороны, и маленькая Катя прямо съежилась, и губки у нее поджались, и горячий румянец выступил на пушисто-персиковой кожице щек.

— Не нужна мне ваша помощь, я сам добьюсь всего! — Это мой рассказ о мальчишке достиг кульминации. О мальчишке, который жил в доме, где даже не было окон. Но мальчишка так был чист и прекрасен, что его сердце светилось, и благодаря этому свету он мог читать, писать, и этот свет обладал огромной силой, потому мальчишка и рос сильным и смелым. И этот свет никому не был виден, а мальчику придавал столько сил, что он мог поднять две полуторки сразу…

— Как дядя Вася! — серьезно и совсем отрешенно вставила Катя, и Толина опустил глаза…

— Как дядя Вася, — сказал я совсем серьезно, — и даже сильнее, потому что тот свет был волшебным. Так вот, мальчишка сел на коня своего, который прискакал на этот волшебный свет, а навстречу снаряд летит, и мальчишки не стало. Глядят враги, и нет на коне человека, только голова внизу болтается: убит, значит. А оказалось, что мальчишка сразу, как только снаряд полетел, обхватил лошадь ногами и кувырком вниз — трюк такой он знал…

— Есть, я знаю такой номер, — говорит племянник Григорихи, и все смотрят в сторону деда Матвеича…

— Так вот, — продолжаю я, — увидели враги, что снова мальчишка на коне, и стали злиться так, что у них ноги от злости стали деревянными: ни согнуть, ни разогнуть, ходят как истуканчики, а мальчишка тем временем оказался на берегу, есть ему захотелось, а рыбы в реке полным-полно, а ловить вроде бы и нечем, только один молоток у него в руке был. Стал он рыбу молотком ловить…

— А как он ловил? — совсем серьезно спрашивает Катя.

— Вот дает: рыбу молотком, — это уже дядя Вася подошел.

— Не мешайте… Папка, уйдите, — умоляюще просит Толина. И дядя Вася уходит. А я разматываю новый клубок моей фантазии:

— Только грустно ему стало еще больше, потому что сытость чуть-чуть тот свет притемнила, и стал мальчишка метаться, плакать, пока снова не проголодался, и как только почувствовал голод, так свет вспыхнул в его душе, и он почувствовал, что увидит сейчас прекрасную маленькую Нелли, которую похитили враги на деревянных ногах. И действительно, на дороге вдруг появился отряд этих самых деревянных истуканов, к этому времени у них и головы стали деревянными, и даже опилки стали сыпаться из ушей и ноздрей, и дорога от них стала рыжая, вон как у того ящика, — и я показываю на опилки у Плотниковых дверей, — а позади отряда карета, и в ней Нелли, которая издали увидела свет родного человека и заплакала от счастья и еще от того, что испугалась, сейчас отряд схватит мальчишку и казнит, как казнил на ее глазах сестру Елену и многих других се добрых знакомых. А мальчишка сидел тем временем в кустиках и на ромашке высчитывал: чет-нечет, чет-нечет. Если чет, то вступит он в бой с врагами, если нечет, то обождет. И когда он сорвал предпоследних несколько лепестков, из груди его полился свет, только этот свет не светом полился, а человеческим голосом, сотканным из серебряных колокольчиков: «Как тебе не стыдно, раздумывать — спасать или не спасать человека!» Заплакал мальчик от стыда, ринулся он на отряд, а все в отряде стоят по стойке «смирно», потому что у них все одеревенело, и хотят они схватить мальчишку, а руки не подымаются, толкают его туловищем своим, а ничего не выходит у них. Тогда они сообразили — у них кое-что еще в мозгах осталось, так, затерялось между опилками, и стали теснить мальчишку, и сдавливать, и коней натравливать, чтобы копытами растоптать мальчишку. А мальчишка схватил карету одной рукой, а Нелли успела выпрыгнуть из нее, и стал он этой каретой размахивать, как бельевой веревкой: кони ржут, оглобли стучат по деревянным вражеским туловищам, карета в щепки, так что из нее можно было сделать только ящик для инструмента. И схватил мальчишка Нелли, усадил ее на своего коня, и поскакали они, а Нелли спрашивала: «А откуда ты узнал, что я в карете?» А мальчишка говорит: «Почувствовал. Когда очень веришь, тогда всегда правильно чувствуешь…» — «А как ты почувствовал?» — «А у меня сердце заколотилось сильно, и тепло в груди стало. Думаю: «Я обязательно встречу сейчас Нелли». — «А я тоже подумала, что, как доедем вон до того камня, так обязательно встречу тебя…» — «Это всегда так бывает, когда очень любишь», — сказал мальчишка.

Я говорю это так серьезно, что у ребят на глазах навертывается блестящая пелена, и персиковый румянец Кати будто оживает, она придвигается ко мне и говорит:

— А я тоже иногда угадываю. Вот задумываю, и такое же