Невидимые чернила: Зависть, ревность и муки творчества великих писателей - Хавьер Ф. Пенья

Этот случай мог бы остаться просто семейной историей – из тех, что со смехом рассказывают за семейными обедами после третьей бутылки вина, и наверняка эту историю именно так и рассказывали много раз. Этот случай мог бы проявляться в недовольном взгляде отца, обиженного на сына за то, что тот не позволил ему избавиться от прозвища, и не более того. Но вышло так, что мальчик стал писателем. И по мере того, как издавались его романы, он понял, что одной из его постоянных тем невольно стали имена и личность. В его самом, пожалуй, известном романе «Слепота» главные герои безымянны, а одна из этих безымянных героинь, женщина, которую мы знаем как девушку в темных очках, говорит: «Внутри нас есть такая штука, у которой нет названия, она-то и есть самая наша суть»[69].

Помните коренного американца Иши, последнего из племени яхи? Он не мог сам назвать собственное имя; напротив, сущность этого человека заключалась именно в том, чтобы никогда не раскрывать свое имя. Но кто был автором «Слепоты» – Жозе Сарамаго или Жозе де Соуза? Или, возможно, третья сущность, «штука, у которой нет названия»? Для Сарамаго сведение личности человека к имени, набору букв, не сильно отличалось от поведения нацистов, низводивших заключенных в лагерях смерти до номера, вытатуированного на предплечье. Писатель добавлял: сегодня нас идентифицируют не по имени, а по другому значку – номеру кредитной карты; а сейчас, почти через двадцать лет после его смерти, – по третьему: числу подписчиков в соцсетях. Этот анализ идентичности и стремления дать всему имя – одна из отличительных черт Сарамаго как автора. Интересно, если бы в тот день чиновник правильно записал сказанное ему, акцент в историях писателя остался бы тем же самым или нет? Возможно, да, но вряд ли он был бы таким ярким и выраженным. А он был таким, потому что написанное касалось лично самого автора.

Дом из плохо обожженного кирпича

Кундера писал, что писатель разрушает дом собственной жизни, чтобы из его кирпичей построить дом своего романа. Если согласиться с чешским автором, мы неизбежно должны сделать вывод: дом жизни писателя должен быть построен из хорошего кирпича.

Говард Филлипс Лавкрафт покорил не одно поколение своим умением создавать странных существ и странные вселенные. Но достаточно прочитать хотя бы несколько абзацев из любого произведения Лавкрафта, чтобы понять: его истории, какими бы захватывающими они ни были, написаны плохо. Его стиль вычурен и архаичен, персонажи поверхностны, диалоги нединамичны. Как вы думаете, можно ли проследить в биографии Лавкрафта истоки достоинств и недостатков его текстов?

Лавкрафт принадлежал к обедневшей буржуазной семье из Провиденса. Он был маленьким вундеркиндом, который уже в три года умел читать, но мать держала его подальше от остальных детей, оправдывая это тем, что они недостаточно хороши. Лавкрафт превратился в праздного одинокого юношу, которому нечем было заняться, кроме как воображать свои кошмарные миры. Он жил за счет родителей, пока те не умерли, а когда это случилось, женился и переехал в Нью-Йорк, решив жить за счет жены. В тот момент, когда шляпный магазин, где она работала, закрылся, Говарду впервые в жизни пришлось искать работу.

Собеседования казались ему пыткой, но, поскольку он отпугивал своим интеллектуальным снобизмом любого потенциального работодателя, ему приходилось ходить на собеседования очень часто. Интервьюеры недоумевали: почему тридцатичетырехлетний мужчина не может подтвердить наличие опыта работы; они подозревали, что он, вероятно, сбежавший пациент психиатрической лечебницы. Подозрения только усиливались, когда Лавкрафт начинал убеждать интервьюера, что целесообразнее взять на работу именно его, безупречного англосаксонского джентльмена, а не иммигранта.

Лавкрафт всегда был расистом, но во время поисков работы в Нью-Йорке его нетерпимость превратилась в настоящую манию. Он ненавидел этот большой город, это пространство «смрадной и аморфной гибридности», куда каждый день прибывали тысячи иммигрантов. Они едва говорили по-английски, но обычно находили работу и преуспевали там, где он сам терпел неудачу. Устав от многочисленных провалов, Лавкрафт развелся, вернулся в Провиденс и до самой смерти жил в доме одной из тетушек.

Именно в эти годы он написал большинство рассказов цикла «Мифы Ктулху», в которых чудовищные существа, прибывшие извне, угрожают главным героям англосаксонской внешности. По правде говоря, если задуматься о концепции жанра фантастических ужасов, одним из пионеров которого является Лавкрафт, в нем всегда присутствует неоспоримый след расизма и шовинизма, или, скажем так, спесишизма, то есть видовой дискриминации. В английском языке для обозначения иностранцев и пришельцев используется одно и то же слово: alien. Я не думаю, что это простая случайность.

Но из расизма Лавкрафта проистекают не только тематика и оригинальность его произведений, но и их недостатки. Архаичный стиль отражает надменность семьи[70], которая хвалилась тем, что ее родословная восходит чуть ли не к пассажирам «Мейфлауэра». Отсутствие глубины персонажей, а также бедность диалогов объясняются тем, что у Лавкрафта почти не было личных отношений, а в последние годы жизни он общался преимущественно со своими престарелыми тетушками. Как может создать хороших персонажей тот, кто не знает людей? Как напишет интересный диалог человек, который сам почти не общался?

Задумываясь над словами Кундеры, я не могу отделаться от мысли, что кирпичи, из которых Лавкрафт строил свою литературу, были плохо обожжены.

Печенье Торо

Бывает, что, едва начав писать, молодой литератор словно упирается в стену. Он пишет и пишет, чувствуя, что его тексты не оживают и остаются лишь набором слов и фраз, которым не хватает души. Чаще всего это происходит потому, что у молодого человека еще недостаточно опыта – например, потери, – чтобы вдохнуть жизнь в свои произведения.

Нечто подобное имел в виду Генри Дэвид Торо, когда писал в своем дневнике: «Бесполезно садиться писать, если ты не имел мужества стоять на своем и жить!»[71] Торо знал, о чем говорил; он понял это на собственном опыте. За несколько дней до того, как ему исполнилось двадцать восемь лет, он решил отправиться на берег Уолденского пруда, чтобы там в полном одиночестве жить и писать в скромной хижине, сведя свои потребности к минимуму. «Я ушел в лес, потому что хотел жить разумно»[72], – писал он. С помощью этого поступка Торо хотел понять, из чего состоит существование.

На берегу Уолденского пруда он намеревался закончить небольшую книгу о поездке[73], которую совершил со своим братом, недавно умершим от столбняка. Торо это удалось, но гораздо более интересным и важным оказался сам опыт уединения и ухода