Дома смерти. Книга V - Алексей Ракитин

Мог ли Дэвид Хендрикс вынести мусор из дома перед отъездом или взять его с собой, чтобы выбросить мусорный мешок во время одной из трёх остановок в пути? Может быть, у него была привычка выбрасывать мусор вечером, чтобы утром использовать новый мусорный мешок…

Именно по этой причине криминалисты проверили тот участок городской мусорной свалки, куда днём 8 ноября были вывезены бытовые отходы с Карл-драйв. Также проверялся мусор, собранный в местах остановок Дэвида во время его ночной поездки в Висконсин. Усилия эти оказались напрасны — картонной коробки из-под пиццы с хорошо узнаваемым логотипом «Chuck E.» обнаружить не удалось.

Это означало, что следствию надлежало допросить Дэвида Хендрикса и попросить его припомнить: привозилась ли пицца домой вечером 7 ноября, и выносил ли он мусорный мешок из дома, если да, то куда же он его выбросил?

Дозье несколько раз напоминал подчинённым ему детективам о необходимости провести допрос, но каждый раз слышал однотипные ответы — Дэвид Хендрикс уклоняется от решения данного вопроса и переадресует требования такого рода к своему адвокату. 20 ноября окружной прокурор решил поговорить с защитником Хендрикса лично. Разговор получился довольно интересным, в том смысле, что каждый из его участников услышал не совсем то, что желал бы.

Дозье весьма здраво указал на то, что предложение Дэвиду Хендриксу пройти проверку с использованием полиграфа не выражает недоверие ему как свидетелю. Это лишь протокольная формальность. Адвокат остановил рассуждения прокурора как очевидно излишние в той обстановке, и сообщил, что его рекомендация Дэвиду не взаимодействовать с представителями следственной группы является результатом недружественного поведения детектива-сержанта Ирвина. Который — на секундочку! — во время второго допроса не только стал высказывать оскорбительные и абсолютно бездоказательные подозрения в адрес Дэвида, но и принялся прямо провоцировать его на рукоприкладство. Дескать, ударь меня — это нормальная реакция всякого невиновного мужчины!

Дозье был явно шокирован услышанным — ему никто о подобном поведении Ирвина не докладывал. А Дженнингс, максимально используя фактор неожиданности, позволил себе полный сарказма комментарий, дескать, ваш сержант, не имея возможности раскрыть преступление, действительно решил отправить моего клиента за решётку за оскорбление действием должностного лица или же он просто хотел его избить в силу присущего ему садизма? Следователю, конечно же, выслушивать такое было крайне неприятно. При наличии такого бэкграунда рекомендация адвоката выглядела совершенно оправданной.

Гарольд «Хэл» Дженнингс считался лучшим адвокатом не только в Блумингтоне, но и в округе МакЛин. По общему мнению, то, что этот юрист согласился представлять интересы Дэвида Хендрикса, являлось для последнего хорошим знаком. Однако рекомендация Дженнингса своему подзащитному не сотрудничать со следствием вызвала непонимание многих людей, в том числе и самого Дэвида.

Развивая свою мысль, Дженнингс весьма здраво указал на то, что его подзащитный дважды беседовал с детективами, и притом очень подолгу, суммарно более 12 часов. Если детективам что-то нужно уточнить, то пусть прослушают магнитофонную запись, а если они о чём-то забыли спросить, то это следствие их профессиональной непригодности, а не вина подзащитного. Дёргать его, чтобы задать забытые вопросы, недопустимо — это откровенное преследование. Если же действительно существуют некие принципиально важные для расследования вопросы, не заданные ранее, то передайте их Дэвиду Хендриксу в письменной форме, и он письменно же на них ответит.

Но более никаких многочасовых допросов в здании полиции!

Дозье был обескуражен аргументацией защитника, но чаша позора не была ещё испита до дна. Дженнингс осведомился, известно ли следствию о том, что Дэвид Хендрикс изготавливал протезы для преступников, находящихся в местах лишения свободы, и если да, то проверено ли alibi этих людей? Дозье был вынужден признать, что ничего об этом не знает, и подобное признание следовало расценивать как доказательство значительных недоработок следствия.

Спрашивается, что же вы там расследуете и какие такие детали исследуете, если вам до сих пор ничего не известно о контактах главы семьи с находящимися в тюрьме преступниками?

Прокурор попросил адвоката прислать ему по факсу список уголовников, с которыми Дэвид Хендрикс контактировал по вопросам лечения спины. Такой список он получил в тот же день, оказалось, что на протяжении последних двух лет Хендрикс бесплатно, в порядке благотворительной помощи, помог 11 осуждённым, находившимся в тюрьме штата под названием «Понтиак». Для этого он приезжал в упомянутую тюрьму, проводил осмотр больных, снимал необходимые мерки и за свой счёт изготавливал корсеты, которые в ходе последующего визита и передавал нуждающимся.

Следственная группа в период с 20 ноября по 4 декабря 1983 года проверила всех заключённых из списка и выяснила, что семеро из их числа по-прежнему находятся за решёткой и на свободу не выходили. Из числа четырёх освободившихся все по состоянию на 7 ноября 1983 года оставались живы, всех этих людей можно было считать агрессивными и опасными преступниками, трое были судимы за вооружённые грабежи, а один — за убийство. На протяжении последующих двух недель детективы следственной группы проверили alibi четырёх преступников, отпущенных на свободу, и пришли к выводу, что они находились вдали от Блумингтона и никак не могли совершить массовое убийство в «доме смерти» на Карл-драйв. Что же касается семерых преступников, остававшихся всё время в «Понтиаке», то обращение этих людей к дружкам на воле, дабы те по их поручению совершили убийство жены и детей Хендрикса, представлялось совсем уж фантастичным и неубедительным.

Нельзя не сказать о том, что адвокат Хэл Дженнингс впоследствии объяснил собственную рекомендацию Дэвиду Хендриксу не идти на поводу детективов полиции и ограничить своё общение с ними. Прекрасно зная все аспекты полицейской работы и тактику построения допроса, Дженнингс указал Хендриксу на то, что любой из возможных вариантов ответа на любой вопрос — «да», «нет», «не помню» — может быть истолкован в негативном для допрашиваемого ключе. Это всего лишь вопрос умелой интерпретации, а детективы в своей массе являются мастерами вербальных техник и умеют подбирать удобные им формулировки.

Отдельной проблемой для подзащитного может стать раздувание детективами противоречий или мнимых противоречий в ответах. Это старый, как мир, фокус, идущий со времён средневекового следствия — допрашиваемому задаются одинаковые по смыслу вопросы с небольшими лексическими вариациями в надежде на то, что очередной ответ окажется не совсем таким, какой давался ранее. Любое изменение ответа, любая неуверенность или просто задумчивость при подборе слов могут вызвать подозрения в неискренности. Следует понимать, что выдержать продолжительный допрос, проводимый в жёсткой конфронтационной манере [даже если допрос проводится без нарушений процессуальных норм], совсем непросто. Это тяжёлое психологическое испытание, и Дженнингс справедливо указал Хендриксу на то, что для его нервной системы, перенёсшей совсем недавно жесточайший стресс, подобная нагрузка может оказаться чрезмерной. Тем более, что дважды он уже допрашивался без присутствия адвоката — хватит, господа детективы, работайте с тем, что вам уже было сказано…

Примерно в те же дни — речь идёт о последней декаде ноября — прокурор Дозье получил один из промежуточных отчётов криминалистов, исследовавших место преступления, в котором содержалось два вывода, повлёкших значительную перемену мнений Рона Дозье.

Первый вывод касался вопроса возможного ограбления «дома смерти». Криминалисты посчитали, что действия преступника, аккуратные и даже бережные в отношении домашней утвари и мебели, позволяют утверждать, что имела место лишь инсценировка ограбления. Которая была призвана замаскировать истинную цель посягательства — убийство находившихся в доме людей. Настоящий грабитель, совершивший массовое убийство и действующий с ощущением цейтнота [острой нехватки времени], перемещался бы по дому и осматривал бы мебель намного быстрее и небрежнее.

Другой вывод был связан с анализом того, откуда происходили орудия убийств. Из него следовало, что топор был взят преступником из гаража [там хранилась специальная укупорка для лезвия, используемая при его перевозке], а нож убийца забрал из кухни. Гараж и кухня находились на первом этаже дома в разных его концах, и вывод, согласно которому преступник взял орудия убийства из максимально удалённых мест жилища, показался криминалистам весьма важным