Военврач из сорок первого. Том 1. Котёл - Арсений Громов

— Оборвал, — сказал Лагода, придя к Корневу. Без досады — скорее с уважением к противнику. — Почуял. Перестал отвечать, будто отрезал. Игре конец. — Он сел, помолчал. — Но мы своё взяли, доктор. Два месяца водили его за нос, сберегли бог знает сколько колонн и складов, что он накрыл бы. Твоя работа. Я б один так не сумел.

— Майнхард не из тех, кто прощает, что его переиграли, — сказал Корнев.

— Не из тех, — согласился Лагода. И достал из планшета сложенный листок. — Вот. Это нашли у последнего его агента, что мы взяли на той неделе. Записка. Не шифровка — записка, по-русски, чисто, без ошибок. Адресована, доктор… — Лагода посмотрел на него. — Тебе.

Корнев взял листок. Развернул. Несколько строк, аккуратным почерком человека, привыкшего писать чисто:

«Русскому военврачу, который дважды перешёл мне дорогу — под Вязьмой и здесь. Я не знаю вашего имени. Пока. Но я знаю ваш почерк — вы воюете не как врач и думаете не как солдат. Вы думаете иначе, чем все. Я хочу понять, кто вы. И я пойму. Война длинная, доктор. Мы ещё встретимся — и в тот раз удача будет на моей стороне. С уважением к достойному противнику — М.»

Корнев перечитал дважды. Майнхард. Тот самый взгляд через дым, через очки, через эфир, через два года, что ещё разделяли их до настоящей встречи, — теперь лёг на бумагу. «Вы думаете иначе, чем все». Майнхард, единственный из всех врагов, нащупал в Корневе то, чего не нащупал никто, кроме Гордеева, — что он не отсюда. Не понял, что именно. Но почуял — как зверь чует чужой, неправильный запах.

— Что пишет? — спросил Лагода, который записку, конечно, уже читал.

— Что мы ещё встретимся, — сказал Корнев, складывая листок. — И что в тот раз он будет умнее.

— Встретитесь, — кивнул Лагода. — Такие узлы война сама вяжет. — Он забрал записку обратно, в планшет — улика. — Береги голову, доктор. Этот не отстанет. Он тебя теперь… — особист подбирал слово, — коллекционирует. Как охотник — единственного зверя, которого не взял. Будет ходить за тобой всю войну.

— Пусть ходит, — сказал Корнев. Он смотрел на запад, за линию, где под чужим небом майор Майнхард складывал в папку всё, что мог собрать про русского военврача, который думает иначе, чем все. — Я тоже его запомнил. И в сорок пятом, капитан, удача будет не на его стороне. Я знаю.

Лагода глянул на него — со своим всегдашним, так и не разгаданным за всю войну вопросом в глазах — и не стал спрашивать. Привык.

— Опять «знаю», — только и сказал. — Ну, дай-то бог. Дай-то бог, доктор.

* * *

Распутица кончилась, дороги подсохли — и мясорубка завертелась снова.

К концу весны дивизию, пополненную, бросили в новое наступление — на ту же оборону, на те же высоты и деревни, которые не взяли зимой. Корнев знал, что это повторится не раз и не два, — весь сорок второй здесь будут штурмовать одно и то же, и одни и те же названия будут возвращаться в сводки и в его передовой блиндаж, политые новой кровью.

Снова артподготовка — теперь погуще, снарядов подвезли больше, но и немец за зиму зарылся глубже. Снова пехота поднялась и пошла по уже подсохшему, но всё равно открытому полю — на пулемёты. Снова Корнев в передовом пункте принимал поток.

Атаковала и Гришина рота — Гришу, оправившегося, всё-таки вернули в строй за неделю до этого, как Корнев ни тянул. И Корнев, работая у стола, ловил себя на том, что каждого нового раненого с того направления встречает с холодным ужасом: не Гриша ли? Это было против всех правил, против всей его сортировки, — но он был человек, и ничего не мог с собой поделать.

Гришу не принесли. В этот раз пронесло — рота залегла, понесла потери, но Гриша уцелел, и вечером прислал с оказией клочок бумаги: «Батя, живой я, не боись. Высоту не взяли, но я живой». Корнев выдохнул так, что Нина, глянув на него, всё поняла без слов.

А вот санитара своего, Прохора, он в тот день потерял.

Прохор — пожилой, тихий, безотказный санитар, что был при Корневе с самого декабря, таскал раненых с поля под огнём, не кланяясь пулям, не первый месяц, — в этот раз не уберёгся. Полез за раненым на простреливаемый бугор, вытащил его, дотащил почти до блиндажа — и его срезало очередью у самого порога, вместе с тем, кого он спас: оба легли в трёх шагах от спасения.

Корнев подбежал, перевернул — поздно. И Прохору поздно, и тому, кого он нёс. Два тела на пороге, в трёх шагах от блиндажа, где их ждали тепло и помощь.

Он стоял над ними, и не было времени горевать, потому что за спиной, в блиндаже, стонали живые. Война опять не давала горевать. Только запомнить.

— Прохор, — сказал он одними губами. — Санитар Прохор. Запомнить.

Список становился длиннее. Спивак. Брагин. Сашка из Тулы. Зимин. Веденеев. Сёмин. Прохор. И те, кого он даже по имени не успел узнать, — но и их он считал своими, и за них болело тоже.

Высоту в тот раз опять не взяли. И в следующий — не взяли. Ржев стоял, как стоял, перемалывая дивизию за дивизией, и Корнев стоял в этой мясорубке — не в силах её остановить, способный лишь отвоёвывать у неё по человеку, по двое, по десятку в день.

По одному. Против тысяч. Каждый день.

И это была его война. Своя. До конца.

* * *

Лето пришло на выступ зелёным, тёплым, обманчиво мирным — и принесло с юга недобрые вести.

Корнев ждал их. Знал из своей прежней жизни: пока под Ржевом перемалывают друг друга, главное в сорок втором случится не здесь. Там, на юге, немец рванул всей силой — на Дон, на Волгу, на Кавказ, к нефти, к Сталинграду. Сводки приходили чёрные: оставлены города, немец прёт по донским степям, фронт катится назад, как год назад катился к Москве.

В медсанбате об этом говорили вполголоса, с тем же холодком, что был прошлой осенью: неужто опять? Неужто всё впустую — и зимняя победа, и кровь