Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

Если научные интересы В.Я. Петрухина, считая примерно со статьи 1987 г., начали с русско-скандинавских связей и аналогий государственного развития смещаться в сторону Южной Руси и Хазарского каганата, то Е.А. Мельникова продолжает сохранять верность традиционной тематике, но на новом методологическом уровне. Используя терминологию политической (в ее статье — социальной) антропологии, она определяет «племенные княжения», возникающие на базе «этносоциальных племен», как «догосударственные потестарно-политические структуры — „вождийства“, стоящие над ранжированным обществом». Первой ступенью государственности на Руси Е.А. Мельникова считает конфедерации племен, среди которых ведущую роль в образовании единого государства играла «Северная» (Мельникова, 1993). В социальном плане им соответствует «стратифицированное общество», в политическом — «раннее государство» «дружинной формы» (Там же). Применение подобной классификации представляется нам вполне приемлемым для древнерусских реалий и является, по сути, первой попыткой такого рода среди специалистов по истории Руси. Вместе с тем Е.А. Мельникову можно считать в этом аспекте и преемницей «процессуалистов» отечественной историографии (В.В. Мавродина, И.П. Шаскольского, М.Б. Свердлова), не искавших обоснование своих периодизаций в зарубежной антропологической науке.

Достаточно четким манифестом «этапности» и полилинейности процесса политогенеза в отечественной русистике можно считать положения Е.А. Мельниковой, с которыми мы отчасти солидаризируемся: «Переход от первобытного (эгалитарного) общества к стратифицированному, на позднем этапе — с государственным политическим устройством, является длительным процессом и состоит из ряда этапов, социально-экономическая сущность которых неопределима в терминах формационной схемы. Вместе с тем конкретные формы, в которых протекал этот переход в различных регионах мира, существенно разнились, в первую очередь — в зависимости от соотношения основных факторов, стимулировавших развитие общества: природных условий, определявших возможности интенсификации хозяйственной деятельности; воздействия более развитых обществ; перспективности внешней экспансии и вообще военной активности; условий для широкого обмена, а затем и крупномасштабной торговли» (Мельникова, 1995. С. 23). В то же время в перечислении конкретных форм вождеств она ограничивается констатацией наличия «теократии» (по Э. Сервису) и «военных по преимуществу… потестарных структур» (Там же).

Имеющиеся материалы позволяют говорить о гораздо большем разнообразии как форм «вождеств», так и механизмов[63] их перехода к ранним государствам. Кроме того, лишь с очень большой натяжкой (по сути, во всем «дополняя» источники) можно отнести «Северную конфедерацию племен» к тому этапу государствообразования, который соответствует понятию «раннее государство» зарубежной политической антропологии и отечественной потестарно-политической этнографии (этнологии). В частности, одним из обязательных его признаков является кодифицированное государством право, единственное косвенное доказательство наличия которого Е.А. Мельникова видит в самом заключении «ряда» — договора с варягами.

Вопрос об адекватности друг другу «военного» вообще и «дружинного» в частности государств также является спорным (как и «дружинный тип» «Северной конфедерации») и будет рассмотрен нами после анализа взглядов другого, отчасти опирающегося на положения политической антропологии, современного «этаписта» — Н.Ф. Котляра, а также, возможно, первого в советской историографии апологета дружинного характера Древнерусского государства во все периоды его существования — А.А. Горского.

Украинский исследователь, наиболее, пожалуй, близкий по взглядам московскому историку Е.А. Мельниковой (во всяком случае, явно относящийся к тому же научному направлению и по подходу к вопросам методологии, и концептуально), Н.Ф. Котляр традиционно критикует два полюса советской историографии — «грековцев» и «фрояновцев». Первых — за социологизм и догматизм, удревнение феодальных отношений на Руси (и у «всех славян») до VI–VII вв., второго — за архаизацию социально-политического строя последней, родоплеменного даже в X–XI вв., и (как и М.Б. Свердлов) за отсутствие анализа его динамики. При этом критика функциональной зависимости появления классов и государства явно запоздала (ранее она уже присутствовала у советских медиевистов, востоковедов, этнографов-африканистов и этнологов-теоретиков), да и в самом марксизме (у Ф. Энгельса) эта тесная увязка первоначально отсутствовала. По сути, данный аспект «грековской» концепции образования Древнерусского государства был признан устаревшим еще в отечественной русистике конца 70-х — начала 80-х гг. XX в., и эта мысль проводилась не только в работах И.Я. Фроянова. Концепция «государственного феодализма» (М.Б. Свердлов, Б.А. Рыбаков, В.Г. Абрамович, А.А. Горский и др.), как и введение «дофеодального» и «раннефеодального» периодов в медиевистике, являлись попытками преодолеть очевидное по источникам противоречие между явным отсутствием классов, но наличием государства на Руси X–XI вв. Кроме того, Н.Ф. Котляр излишне «льстит» И.Я. Фроянову, приписывая ему и используемой последним марксистской социально-экономической литературе 80-х гг. XX в. известную энгельсовскую триаду признаков государства (территориальное деление, публичная власть, налоги) (Котляр, 1995. С. 40).

Классификация Н.Ф. Котляра этапов государствообразования конца IX — начала XI в. (после «Северной конфедерации») достаточно противоречива. С одной стороны, он распространяет на всю Русь термин «дружинное государство», применяемый Е.А. Мельниковой для этого первичного, по ее мнению, государственного образования, и относит его ко всему периоду IX–X вв. как неизменную в этих рамках форму государственности. С другой стороны, он четко делит этот период на два принципиальных этапа — до и после середины X в. (реформ Ольги). В выделении этой принципиальной грани он особенно близок М.Б. Свердлову, не признававшему дружинный характер государства (как А.А. Горский). То, что было до этого и образовалось путем слияния уже существовавшего на Юге в середине IX в. восточнославянского государства (форма его не указана) с пришедшей с Севера новой (варяжской) династией Олега (вопрос о происхождении Аскольда и Дира в одном случае решается в пользу «варяжской легенды», в другом — «Полянской»), названо «надплеменным государством», «федерацией княжеств». То, что получилось после начавшегося при Ольге и завершившегося при Владимире «огосударствления земель племенных княжений»[64], хотя и осторожно, все же названо «феодальным» государством.

Противоречит как большинству политико-антропологических теорий, так и большей части линий политогенеза (кроме кочевнической и через торговые города-государства) положение Н.Ф. Котляра о ведущей роли возникающей частной собственности «при переходе от союзов племен к племенным княжениям, то есть „вождествам“» (так, в отличие от Е.А. Мельниковой, переводит он термин «chiefdom»). Причина этого в неправильно интерпретированном положении М. Фрида и Э. Сервиса о стратифицированном обществе и вождестве. Разные «доступ к жизненным ресурсам» и «доступ к распределению» отнюдь не были вызваны, по мнению этих авторов, «возникающей частной собственностью» на средства производства, а зависели от места, роли и значения выполняемой функции в системе управления. Не «система распределения ресурсов» — причина той или иной формы «политической системы», а наоборот[65].

Критикуя догматический марксизм, Н.Ф. Котляр тем не менее вполне сохраняет именно его представления о функциональном соотношении «экономики и политики». Исследователь, хотя не очень последовательно методологически и не очень четко (и противоречиво) типологически, все же остается одним из немногих историков-русистов,