Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

пытающихся внедрить достижения политической антропологии и потестарно-политической этнографии, а также (впрочем, достаточно выборочно) сравнительно-исторический метод в процесс изучения генезиса государственности на Руси.

А.А. Горский, ранее всех поднявший в советской историографии вопрос о роли дружины в политической системе Древнерусского государства, не заканчивает, как Н.Ф. Котляр (Котляр, 1995. С. 47), период «дружинной формы» эпохой Владимира Святого, а доводит его, как и ранее (Горский, 1989. С. 87), до эпохи феодальной раздробленности. Но главное различие между ним, с одной стороны, и Е.А. Мельниковой и Н.Ф. Котляром — с другой, не в сроках существования «дружинного государства», а в понимании его сущности и главное — в ведущей функции. По Горскому, дружина — институт, структура государственного управления, присущая обществам «государственного феодализма» (генезиса феодализма, раннего феодализма), и главный источник «иерархической системы собственности, свойственной развитому феодализму», переход к которой начался в конце XI в., а завершился в начале XIII в. (Горский, 1989. С. 8).

Е.А. Мельникова считает дружину институтом и главным органом управления зарождающегося государства, призванным потеснить «родовую знать, носительницу „центробежных тенденций“, противостоящую центральной власти» (Мельникова, 1995. С. 22). С ней согласен и Н.Ф. Котляр, но, как и в остальном, не очень последовательно. Так, указывая на главную «государствообразующую» (Котляр, 1995. С. 46) функцию дружины, в том числе и в борьбе с сепаратизмом племенных князей и родовой аристократии, он в то же время говорит о возможности их «временного, номинального» зачисления в великокняжескую дружину времен Олега и Игоря и даже включения их в «ее привилегированную верхушку» (Котляр, 1995. С. 45).

4. Вопрос о «дружинном государстве»

По-видимому, все же нельзя категорично смешивать понятия «военное» и «дружинное» государства и безоговорочно относить последнее только к раннегосударственному этапу. Действительно, и сама Е.А. Мельникова отмечает возможность монополизации функций управления не только дружинной, но и «аналогичной ей военной организацией». А ведь именно форма последней может служить косвенным индикатором линии и этапа политогенеза. Достаточно назвать рабскую гвардию («восточные деспотии»); монополизировавший военную деятельность род правителя (Дагомея, где военная и работорговая функция «государства» была не только главной, но и единственной); «благородные роды» (у туарегов, например); добровольно вооруженный народ, господствовавший над другим народом (племенем) (многие примеры); насильственно военизированный народ (банту юга Африки); гардингов у вестготов и бенефициариев у франков; военнокастовую систему (деление родов, общин «по вертикали»,

конический клан, касты, сословия воинов и т. д.); военизацию определенных возрастных групп, составлявших постепенно основу дружин племен, и что уж говорить о поголовной военной обязанности (праве) граждан полисов. Кроме того, как военные механизмы институционализации власти, так и линии развития через военизированные государства хотя и очень часты, но все же не являются единственно возможными.

В терминологически приоритетном аспекте есть и иная точка зрения именно на «дружинное государство». Л.Е. Куббель, один из классиков советской потестарно-политической этнографии, считал его одной из форм промежуточных звеньев (наряду с «протогородом-государством», «сложносоставным государством» и т. д.) между «вождеством» и «ранним государством». Оно обычно рождается из тех вождеств — союзов племен, для «руководства» которых «экзоэксплуатация» становилась главным и даже единственным источником прибавочного продукта, а затем и «экономической основой его политического господства».

Наличие дружины (в строгом смысле слова) еще не говорит о «дружинном государстве». Дружины как элитная часть ополчения были и при позднеродовом строе, но отмечается (Ф. Кардини, например) их принципиальное отличие от государственных (в Скандинавии эпохи викингов). В отдельных англосаксонских королевствах были и частные, и викингские, и королевские дружины, но для внешних войн главную роль все еще играло ополчение («кэрлов» и «бондов»). По нашему мнению, о «дружинном государстве» можно говорить лишь тогда, когда дружина становится если не единственной, то главной внешней военной силой, устраняя все другие виды формирований, монополизируя (не только как источник кадров, но и как институт) все управленческие функции. Но, во-первых, это должна быть именно дружина, отличная от других типов военно-корпоративных организаций — инструментов и даже субъектов власти; во-вторых, она должна быть не «гвардией», хотя и стоящей у власти, а составлять всю (или главную) военную силу государства как для внешних, так и для внутренних целей. Существенными, хотя и не обязательными формально, признаками являются ее особые отношения с правителем, способ обеспечения, корпоративно-элитное сознание, внутренняя иерархичность и идеологические стимулы к действию.

Кроме этих новейших подходов, попыток применить элементы методологии компаративизма, политической антропологии и позднесоветской (российской) потестарно-политической этнографии, представляются полностью сохраняющими силу, предполагающими дальнейшую разработку и углубление более ранние теории «городовой сети» (Е.А. Мельникова, В.Я. Петрухин, Т.А. Пушкина), полицентризма и разнотипности развития внутри Древней Руси (в последнее время — Г.С. Лебедев, А.П. Новосельцев) и особой, государствообразующей роли международных торговых путей, особенно с добавлением южного меридионального (А.П. Новосельцев, Е.Н. Носов, Е.А. Мельникова, И.В. Дубов, А.В. Назаренко, Й. Херрманн, А.П. Моця, А.Х. Халиков, А.З. Винников, А.Д. Пряхин) влияния синхростадиальных или более развитых зон государственности, заимствование или взаиморазвитие схожих ее элементов и механизмов становления: с Чехией и «Среднеевропейской моделью» в целом — Б.Н. Флоря, А. П. Новосельцев, отчасти — В.Д. Королюк; Скандинавией — И.П. Шаскольский, Е.А. Мельникова, В.Я. Петрухин, Т.А. Пушкина; Хазарией (аспект преемственности «хазарской дани» в «Русской земле») — В.Я. Петрухин. Вне всякого сомнения, большие перспективы имеют разработки и нумизматического направления (А.В. Фомин и др.). Безусловно, заслуживают внимания и единственные до сих пор опыты комплексного, системного привлечения археологических и других вещественных и эпиграфических источников для реконструкции социально-политических отношений и процессов на уровне социально-политического анализа (Б.А. Тимощук, В. Я. Петрухин, Т.А. Пушкина, Е.А. Мельникова, А.Н. Кирпичников, Г.С. Лебедев, С.В. Белецкий, И.В. Дубов). В масштабах всех славянских племен проводились многолетние обобщающие исследования В.В. Седова: берется, правда, в основном этнокультурный аспект, однако для ранних этапов политогенеза, как известно, этническое самосознание и культура (в том числе ее археологическое отражение) тесно связаны с потестарными структурами, зачастую совпадая с ними территориально.

В целом, однако, можно констатировать в основном региональный либо узко типологический характер исследований, базирующихся на данных «неписьменных» источников; если же специалисты по конкретному региону выходят на уровень общедревнерусских обобщений, то зачастую (и даже — как правило) при этом используются, в первую очередь, результаты анализа «своих» материалов, что, с одной стороны, естественно и оправдано в аспекте профессионализма, но методологически, как минимум, не бесспорно.

В связи с этим, несмотря на большую (в том числе и базирующуюся на археологических источниках) историографию образования Древнерусского государства, остается перспективная исследовательская «ниша» в этой области. Прежде всего, она заключается в разработке методологических и методических аспектов применения данных археологии и иных специальных исторических дисциплин для реконструкции потестарно-политических структур и процессов, в рассмотрении их на максимально широком историческом и сравнительно-типологическом