Чужой берег - Игорь Алмазов

Я записал это себе в тетрадь при нём, и он видел, что я записал. Обольщаться я, впрочем, не стал.

Руки перестали трястись, и это первое, что уходит. А то, что сидит глубже, никуда не делось и не денется ещё долго. Полгода, год, а у иных не проходит вовсе. Мы с ним прошли месяц. А впереди два года.

— Владимир Гаврилович, я вам скажу прямо. Это только начало.

— Знаю, — сказал он спокойно. — Я не мальчик.

Дальше мы разобрали роли.

Больного сажаем, наклоняем вперёд, руки на спинку стула. Так рёбра расходятся, и промежуток между ними шире. Скородумов держит плечи, и держит крепко, потому что человек при проколе дёрнется непременно. Новицкий подаёт.

Я вхожу по верхнему краю нижнего ребра, а не по нижнему краю верхнего, потому что вдоль нижнего края ребра идут жила и нерв, и попасть в них означает залить всё кровью.

— И самое главное, — сказал я. — Как я вытащу стилет, вы мне подаёте палец.

— Чей палец?

— Свой, — я показал. — Я держу канюлю, а вы затыкаете её пальцем всякий раз, как я скажу «стой». Потому что ежели туда пойдёт воздух, мы его убьём быстрее, чем вода его задушит.

Скородумов поглядел на канюлю уже иначе.

— Мудрёно.

— Зато просто. Я говорю «стой», вы затыкаете. Я говорю «пускай», вы отпускаете.

Мы повторили это раз двадцать, на пустом столе, покуда он не стал делать это не думая.

Часу в седьмом явился Прошка.

Пришёл он не так, как всегда. Обыкновенно он влетает, гремит чем-нибудь и начинает рассказывать с середины. А тут остановился в дверях, потоптался и стал глядеть в настил.

Я понял сразу.

— Сказали?

Он поднял голову.

— Вы знали, Андрей Ильич?

— Знал.

— С которых пор?

— С позавчерашней ночи.

Прошка молчал. И вот это молчание было хуже всякого упрёка.

— Прохор, слушай. Я тебе не сказал нарочно, и объясню отчего. Ты бы всё это время ходил и изводился, а поделать всё равно ничего не мог. Расписание служителей утверждает шкипер, и подлекарь тут не указ.

— Дык я…

— Погоди. Я не оправдываюсь, я объясняю, — я поглядел на него. — Ежели я неправильно решил, скажи прямо.

Он подумал.

— Неправильно, — сказал он. — Надо было сказать.

— Согласен. Виноват.

Служитель моргнул, потому что перед ним, я думаю, ни разу в жизни не извинялся человек при должности.

— Когда переводят?

— С завтрашнего. Боцман сказал.

— К шкиперской части?

— К ней. При Петре Севастьяновиче буду.

Я сел на сундук. Весь день думал, что стану с этим делать. Пойти к Новицкому и просить, чтобы тот пошёл к шкиперу. Пойти самому. Придумать, что служитель мне необходим при завтрашней операции.

И всё это было слабо. Людей у шкиперской части и правда не хватает, а лазарет обойдётся.

— Прохор, я попробую тебя отбить.

Он сказал такое, что я застыл.

— А не надо, вашбродь.

— Что не надо?

— Отбивать не надо, — Прошка вдруг заговорил быстро, будто боялся, что перебью. — Вы послушайте сперва, а после решайте.

— Слушаю.

— Он меня всё равно вернёт. Дня через три, много через неделю.

— Отчего?

— Дык грамота, — служитель развёл руками. — У них там опись, пересчёт, отметки в книгу. Всё писать. А я, Андрей Ильич, по складам читаю, а пишу и вовсе печатными и с ошибками. Меня к книге не посадишь.

Я сидел и переваривал.

— Постой, — сказал я. — Ты в Кронштадте письма писал. Всю ночь, за всю команду, при мне. Нас четверо было на сто тридцать человек.

Прошка поглядел в настил.

— Писал.

— Стало быть, ты грамотный.

— Дык, — он поднял голову, и я увидел, что он это про себя уже решил и решил давно. — А он не знает. Его в Кронштадте при том не было.

— Ты собираешься ему врать.

Служитель молчал.

— Прохор. Ты сядешь при описи, возьмёшь перо и станешь нарочно писать криво. Каждый день. При человеке, который тебя за это будет крыть.

— Стану, — сказал он тихо.

— А ежели он тебя поймает? Ежели он тебе сунет книгу и велит прочесть вслух, а ты собьёшься не там, где надо?

— Дык я собьюсь где надо.

— Ты сам-то себя слышишь?

Он слышал. Я это видел по лицу.

— Слышу, — сказал Прошка. — А только он меня и не для книги берёт.

— А для чего?

Он оглянулся на трап и понизил голос.

— Дык чтоб у вас забрать.

Я поглядел на него по-новому.

— Ты это сам сообразил?

— А чего тут соображать, — Прошка пожал плечами. — Он ко мне подходил, я отказал. А после сразу и перевод. Оно и понятно. И вот что я вам скажу, Андрей Ильич. Вы меня не отбивайте. Пущай переводят.

— Отчего?

— Оттого, что при шкиперской части я всё увижу. Я ж там буду ходить и таскать. А оно так устроено, что кто таскает, того не замечают. Я при вас третий месяц, и при мне господа офицеры такое говорили, что вы бы удивились.

Я сидел и глядел на него. Он был совершенно прав, и прав в том, что я и сам знал, а к нему не применял.

Служитель есть человек-невидимка. Он ходит везде, при нём говорят всё, и никому не приходит в голову понизить голос, потому что он мебель.

— Прохор, ты понимаешь, что ты предлагаешь?

— Дык понимаю, — он поглядел на меня. — Он у вас чего-то хочет, а вы про него ничего не знаете. Вот я и погляжу.

— Это опасно.

— Чем? — искренне удивился служитель. — Я ж ничего делать не стану. Буду таскать да глядеть.

Я думал, примерно с полминуты. И решил. Решение было не самое красивое, и вот отчего я на него пошёл.

Отбить его я всё равно не мог. Расписание не моё, доводов нет, а Новицкий станет возражать шкиперу разве что вполголоса.

Прошка прав насчёт грамоты. Ежели шкиперский помощник решит, что служитель к книге не годен, его через неделю вернут с руганью, и вернёт он же сам.

И ещё, Лобанов ждёт от меня сопротивления. Он позавчера ночью объявил мне про Прошку нарочно, за минуту до ухода, и объявил так, чтобы я всю ночь не спал. Он ждёт, что я приду к Новицкому, что Новицкий пойдёт к шкиперу, что подымется шум, и он этот шум выиграет, потому что за ним расписание и потому что людей не хватает.

А я не приду.

Я соглашусь легко и сразу, и он получит служителя, который будет глядеть на него моими глазами.

Это будет не победа. Это будет первый его промах, и промах такой, о котором