Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 - Юрий Розин

я, читая его попытку как открытую книгу. — Меня эти слова ни капли не задевают, ты лишь себя выставляешь капризным ребенком, не способным принять реальность.

На этот раз он молчал почти минуту и я видел, как на его лице сменяется множество эмоций, от неверия и гнева до тоски и раскаяния. В конце концов он спросил.

— Кого… кого ты потерял?

— Свою первую любовь. Она умерла после долгой болезни. Я до сих пор время от времени вижу ее в Варе и ничего не могу с собой поделать.

— Я… — он запнулся. — Я с какого-то момента начал избегать детей. Они все…

Очень долгая пауза.

— Понимаю.

— Ей бы здесь понравилось.

— Порадуйся за нее тоже. За себя и за нее. Пока есть надежда, это куда проще.

— Попробую.

— Ну и славно. С наступающим, Виктор?

— С наступающим, Петр.

Глава 12

С площади мы ушли уже часа в четыре. Пошли просто так, без цели, вдоль набережной и дальше, куда выведет улица. Я держал Виктора рядом с собой, а не позади всех, и первые кварталы разговор тянул сам.

— Что здесь стоит смотреть тому, кто приехал на неделю? — интересовался я.

— Смотря на что вы готовы тратить деньги. — Виктор кивнул на ряд лавок с расписными ставнями. — Вот сюда не заходите. Приезжему тут накинут вдвое, и еще спасибо скажите, что не втрое. За углом, у мостика, то же самое продают по честной цене. Из настоящего в городе хороши купеческие ряды за рекой.

— А куда приличный человек идет есть? — спросил Сема.

— В трактир «Медведь» на Ордынке. Половину столичных ресторанов держат люди, которые сами едят в «Медведе».

— А калачи там есть?

— Калачи я не ем, не в курсе. Я лично когда тут бываю, беру открытые пироги у бабки на углу Пятницкой, она печет с фермерским сыром.

Сема посмотрел на меня.

— А с ним все в порядке? — сообщил он вполголоса. — Он мне так нормально ответил…

— Я всегда отвечаю нормально и честно, когда мне это ничего не стоит, — сказал Виктор, не оборачиваясь. — Это самая дешевая из моих привычек.

На повороте к церкви Варя остановилась перед фасадом со старой скульптурой в нише и спросила, знает ли он, чья работа.

— Школа Ратмира, но не сам Ратмир. Ученик. Складки сделаны правильно, но руки не его: у Ратмира пальцы короче, чем положено анатомически, он этим грешил всю жизнь.

— Ратмир не грешил. Это его манера.

— Манера, которую он не мог исправить и сам это всегда говорил, называется грехом, Варвара Дмитриевна. Иначе у каждого сапожника манера.

Она открыла рот, закрыла и посмотрела на нишу еще раз, внимательно, на руки.

— Пальцы и правда короче, — сказала она наконец, очень недовольным голосом.

— Я не сказал, что ученик хуже, — уточнил Виктор.

Спорили они еще два квартала, и к чайной на углу Варя уже смотрела на Виктора чуть другими глазами.

Ася держалась дольше. За чаем она сказала ему всего несколько фраз, и каждая была проверкой. Виктор отвечал все также предельно честно, с вызовом и отчасти даже с наглостью, но при этом с огромным знанием и искренним интересом к множеству тем. Стоило признать, для его возраста он был поразительно эрудирован.

К ночи он заговорил первым, чего я от него не ждал вовсе. Мы шли по узкой улице за рынком, и он сказал, что десять лет назад здесь стояли одни скобяные ряды, а теперь сплошь ювелирные вывески.

— И что это значит? — спросил Сема.

— Что город богатеет, — сказала Варя.

— Что город перестает делать вещи, — сказал Виктор. — Скобяные ряды кормили тех, кто работает руками. Ювелирные кормят тех, кто уже все заработал.

— В Грозове, — сказала Ася, — за десять лет скобяных рядов стало больше, хотя там рост экономики тоже на лицо. Дело не в городе, а в том, кто в нем сидит наверху.

Виктор повернулся к ней.

— Вот это уже разговор, — сказал он.

Договорить они не успели: Сема увидел лоток с горячими пирогами и повел всех туда, и спор остался незаконченным.

У лотка Сема с Виктором застряли, заспорив из-за начинки. Варя придержала меня за рукав, и мы отстали на шаг вместе с Асей.

— Он невыносимый, — сказала Варя тихо. — Но что-то в нем изменилось по сравнению со вчера.

— Он считает, что во всем прав, и беда в том, что почти всегда так и есть, — сказала Ася, фыркнув. — Я бы предпочла, чтобы он ошибался почаще.

Варя помолчала.

— Петь, а он правда думает, что мы после Грозова его простим?

— Он ни о чем таком не думает, — сказал я. — Ему нужна Лена. Все остальное он терпит, и нас в том числе.

Сема принес всем по пирогу. Виктор от своего откусил и сказал, что с капустой все-таки вчерашние.

Уже в десятом часу, у витрины с часами, где я застрял, Ася вдруг сказала себе под нос:

— А фрак-то я так и не подпалила.

— Какой фрак? — переспросил Виктор.

— Не важно, — сказала Ася и махнула рукой.

К полуночи мы вернулись на Большую площадь. Она была уже не та, что днем. Толпа стояла плотно, от края до края, гул шел ровный и густой, а над ним, метров на двадцать вверх, горела ель. Но Сема шел первым, и толпа раздавалась перед ним сама.

У лотка под башней разливали горячее вино в деревянные стаканы. Стаканы были толстые, шершавые, с обугленным ободком от чужих губ, и вино в них не остывало долго. Варя взяла свой обеими руками.

Часы на башне пробили без четверти. Сема раздал стаканы, себе взял последний и тут же чуть не выронил, когда сзади в него уперлась чья-то спина.

— Держи крепче, — сказала Ася.

— Да я держу, держу…

В последние минуты гул на площади просел, и стало слышно, как потрескивают фонарики на ели. Первый удар курантов пришел сверху, с башни, и толпа вздрогнула. Мы сдвинули стаканы. Варя поцеловала меня на четвертом ударе, Сема на шестом попытался обнять всех разом и почти сумел.

— С Новым годом, Виктор, — сказала Ася на десятом.

— С