Пламенев. Книга 2 - Юрий Розин

в груди. Никифор встретил меня у задней калитки молчаливым ледяным взглядом, но ничего не сказал. Просто махнул пухлой рукой в сторону двора, где в темноте белела гора поленьев.

Я взялся за топор уже в почти полной темноте — при тусклом желтом свете одинокой масляной лампы, висевшей над крыльцом. Удары получались резкими, нервными, без привычной плавной экономии силы.

Но поленья все равно с сухим, громким треском разлетались на идеально ровные, как нарезанные, плахи. Я наполнял корзины до краев, взваливал их на плечо и носил на кухню. Боковая дверь была заставлена ящиками, так что ходил через главный вход и зал.

В голове, в такт шагам, снова вертелись одни и те же бесконечные мысли: как найти то, что не хочет быть найденным?

Я нес очередную переполненную корзину, глаза смотря в пол и видя не половицы, а обугленные бревна в Ткацком переулке. В узком проеме дверей, ведущих из зала в темный коридор к кухне, я не глядя столкнулся с кем-то грудью.

Удар был несильный, но неожиданный. Корзина выпала из ослабевших рук, грохот рассыпавшихся по полу поленьев прокатился по тихому залу.

— Ты куда прешь, слепой ублюдок? Дорогу не видишь?

Передо мной, перекрывая проход, стояли четверо. Мужики в потертых, но крепких добротных куртках, с мутными, плохо фокусирующимися от хмеля глазами.

От них несло кислым перегаром дешевого самогона, потом и табаком. Тот, в которого я врезался, был на голову выше меня, широк в плечах, с бычьей короткой шеей и налитым кровью, небритым лицом.

— Виноват, — буркнул я, опускаясь на корточки и начиная быстро сгребать дрова обратно в корзину. — Не заметил, темно.

— Виноват, — передразнил меня высоким, визгливым голосом другой, тощий, с хищным, острым лицом и длинными руками. — Ноги отдавить тебе мало, сопляку. Проход тут не для всякого сброда.

Я уже почти собрал дрова, собираясь проскользнуть мимо них, прижавшись к стене, когда тяжелая рука грузно опустилась мне на плечо и дернула назад, заставив выпрямиться.

— Я тебе говорил, что можно идти? — просипели мне прямо в лицо густым запахом перегара и гнилых зубов.

Бычья шея. Его кулак, огромный, костлявый, с ободранными костяшками, уже занесся для короткого, размашистого удара сбоку, чтобы приложить по уху, для науки.

Мысли не успели среагировать. Рефлекс, отточенный в берлоге против марионетки Звездного и закрепленный в боях с мундирами и Топтыгиным, сработал сам по себе, помимо сознания.

Мое тело скользнуло вниз по линии удара и вбок, плечо вывернулось из грубого захвата точным, резким движением. Освободившаяся правая рука описала короткую дугу и врезалась мужику в грудь.

В последний раз я бил кого-то по-настоящему, когда во мне бушевала чужая, взрывная мощь Эфирной Сферы, давившая на границы тела изнутри. А до этого — на изматывающих спаррингах с марионеткой Звездного, когда я был куда слабее, чем сейчас.

Так что, хотя повседневной жизни моя нынешняя сила не мешала, рассчитать удар так, чтобы он оказался эффективным, но без перегибов, не удалось.

Мужик не просто отшатнулся или сел на задницу. Его отбросило, как тряпичную куклу. Он пролетел в двери, через узкий проход между столами и рухнул на липкий пол метрах в трех от меня.

Из перекошенного рта вырвался хриплый, свистящий выдох, будто из пробитого меха. Он скрючился на боку, обхватив себя за ребра, лицо побелело даже сквозь пьяную, багровую красноту.

Наступила доля секунды гробовой тишины. Трое его товарищей замерли, их пьяные, затуманенные мозги не успевали осознать увиденное. Первым пришел в себя тощий.

— Да ты, сука, совсем охренел! — заорал он, и в надтреснутом крике было больше пьяной, задетой ярости, чем страха или осмотрительности.

Сигнал был дан. Все трое, не сговариваясь, ринулись на меня одновременно, заполняя собой узкий проход.

Год назад, в деревне, столкнувшись с Федей и его шайкой, я бы попытался увернуться, отступить к стене, может, попробовал объясниться или договориться.

Теперь, глядя на эти пьяные, злые лица, во мне ничего не дрогнуло. Промелькнула мысль: они напали первыми. У меня не было времени на переговоры, а желания что-то объяснять — и подавно.

После того что я пережил, извиняться перед пьяной шпаной, которая полезла в драку из-за такой ерунды, казалось диким, почти смешным.

Тощий, оказавшийся ближе всех, замахнулся кулаком — размашисто, предсказуемо, всем корпусом. Я сделал резкий шаг навстречу, врезался в него левым плечом, сбивая начинающийся удар еще до того, как он набрал силу, и правым локтем коротко, как пружина, ударил ему под дых.

Воздух вышел из него со звуком лопнувшего пузыря. Он сложился пополам, и я, не останавливая движения, поднял колено навстречу приближающемуся лицу. Хруст был глухой, мокрый. Мужик рухнул на пол беззвучно, как мешок.

Второй, помоложе, с перекошенным от бессильной злобы лицом, попытался обхватить меня сзади, пока я отвлекся. Я почувствовал его горячее, перегарное дыхание на затылке, его руки, смыкающиеся на моей груди.

Вырываться не стал. Просто резко, с силой откинул голову назад. Затылок ударил во что-то мягкое — нос — и хрустнувшее — хрящи.

Он высоко и тонко взвыл, ослабив хватку, и я, развернувшись на каблуке, отправил прямой, короткий удар раскрытой ладонью снизу в подбородок. Его голова окинулась назад, зубы щелкнули, и он рухнул на спину, задев головой ножку стола, рядом со своим уже неподвижным тощим другом.

Третий, самый осторожный или просто бывший трезвее, уже видел, чем все кончилось для его товарищей. В его глазах промелькнул настоящий испуг, но пьяная бравада и стадное чувство оказались сильнее. Он, пятясь, вытащил из-за пояса не нож, а короткую, грязную заточку.

— Я тебя, ублюдка, сейчас! — просипел он и бросился, делая нелепый колющий выпад.

Расстояние между нами исчезло за полшага. Моя рука мелькнула, поймала его запястье с заточкой еще на замахе, и пальцы сомкнулись, как стальные тиски. Раздался приглушенный, сухой хруст — не кости, а, скорее всего, мелких суставов и хрящей.

Он взвизгнул, заточка выскользнула из ослабевших пальцев и с жалким звяканьем упала на пол. Я потянул его за руку на себя, лишив равновесия, и встретил лбом в переносицу. Несильно. Ровно настолько, чтобы в его глазах погас свет и сознание отступило. Он осел на колени, а потом повалился набок, хрипя.

Тишина в трактире на пару секунд стала давящей. Потом ее разорвал низкий, непрерывный стон первого, лежавшего скрючившись у барной стойки.

Я стоял посреди разбросанных дров и стонущих тел, дыхание было ровным, глубоким. В груди и руках горело привычное, ровное тепло Крови, как после хорошей тренировки. Я даже не вспотел.

— Что ты