Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов

Как видим, Александр Васильевич Никитенко, один из самых чутких наблюдателей петербургской жизни при Николае, ни на мину­ту не переживал Крымскую войну как «последний колониальный поход Европы против России». Во всяком случае говорит он нечто прямо противоположное: агрессором в Крымской войне была Россия. Причем, готовила она эту войну тридцать лет: «до сих пор мы изображали в Европе только один громадный кулак». Следует ли удив­ляться тому, что точно так же воспринимали ситуацию и европейцы? Лондонская газета Westminster Review нисколько ведь не сомневалась, что «Россия добивалась диктатуры над государствами Европы».

Так что же у нас получается? Современники, русские и иностран­ные, одинаково хорошо все это понимали, а сегодняшние историки не понимают? Не знаю, как читателю, но мне становится, право, не по себе, когда я их читаю. Удручающая все-таки картина — патриоти­ческая истерия в среде почтенных академиков.

Цена ошибки

Если согласиться с А. В. Никитенко и признать главным недостатком николаевского царствования, что все оно оказалось ошибкой, то разумно поставить вопрос, во что обошлась России эта ошибка. Взвесим результаты царствования. На одной чаше у нас окажутся, если не считать отлучения от Европы, национального унижения, финансового банкротства и территори­альных потерь, 128 тысяч молодых жизней, бессмысленно загублен­ных в Крыму убитыми и скончавшимися от ран. И183 тысячи солдат, умерших от болезней по дороге к театру военных действий, так и не увидев неприятеля.

На ту же чашу ложится и бессмысленная кража идей у бессмыс­ленно разгромленного декабристского поколения. Результатом этой кражи было продлённое на полвека крестьянское рабство и затянув­шееся на столетие средневековое самодержавие. И самое главное — сверхдержавный соблазн, зарождение русского национализма и его вырождение (которое, заметим в скобках, и поныне с нами). А вдо­бавок еще и глухая изоляция России, у которой «больше не было дру­зей», и «общее восстание» против нее, о чем говорил на особом совещании 3 января 1856 года главнокомандующий Крымской армией князь Горчаков. Непомерная, согласитесь, тяжесть.

А что у нас на другой чаше? Золотой век русской литературы? Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Белинский, Чаадаев, Грановский, Герцен? Но ведь все, что создали они великого и вечного, создано было вопреки, а не благодаря государственному патриотизму, кото­рым жил и дышал Николай.

Так какова же на самом деле цена национал-патриотизма?

Не нашлось перед судом истории у Николая ответа на этот роко­вой вопрос. И потому он умер. Но не было, как выяснилось, на него ответа и у постниколаевской России. Нет его, увы, и сегодня.

Глава четвертая. Ошибка Герцена

Если бы мы поверили славянофилам и их слово о русском народе приняли бы за слово его самосозна­ния, то нам пришлось бы представить себе этот народ в виде какого-то фарисея, превозносящего во имя смирения свои добродетели, презирающих других во имя братской любви и готового сте­реть их с лица земли для полного торжества своей кроткой и миролюбивой натуры.

В. С. Соловьев

Храмина новомосковитской «цивилизации» рухнула, как видели мы во второй книге трилогии, так же внезапно, как 62 года спустя монархия. Собственно, даже и не рухнула. Так же, как в XX веке, своими руками разрушили ее собственные апостолы. Попытавшись после Петра вернуть страну в обскурантистскую Московию, противо­поставив Россию человечеству с помощью «сфабрикованной народ­ности» (как называл Чаадаев уваровскую триаду), они завели страну в исторический тупик. Что дальше так жить нельзя, понятно было всем. Как записывал 16 января 1856 года в дневнике Александр Никитенко, «нет возможности идти дальше этим путём и нести на своих плечах коалицию всей Европы». «Разве николаевский гнёт не был для образованного общества своего рода чумой?» — вторил ему Иван Тургенев.

Но всеобщим было не только ощущение тупика, повсеместной была также и уверенность, что оказалась в нем страна именно в результате новомосковитского обскурантизма. «Начиная с Петра и до Николая, — свидетельствовал, как мы помним, С. М. Соловьев, — просвещение народа всегда было целью правительства. Век с чет­вертью толковал и только о благодетельных плодах просвещения...

По воцарении Николая просвещение перестало быть заслугою, стало преступлением в глазах правительства... Фрунтовики воссели на всех правительственных местах и с ними воцарились невежество, про­извол, грабительство».

Впрочем, один, по крайней мере, положительный результат был все-таки достигнут: миф о Московии как о православной Атлантиде, кощунственно разрушенной Петром, был, казалось, навсегда похо­ронен. Иначе говоря, могло считаться доказанным, что возрождение православного фундаментализма в веберовском «расколдованном» мире практически невозможно. Конечно, мы уже знаем теперь, что все обстояло сложнее. И страшнее. И миф о Московии, как выясни­лось полтора столетия спустя, похоронен был лишь наполовину (най­дутся еще и в наши дни эпигоны, как Н. Нарочницкая, Е. Холмогоров или В. Найшуль, которые попытаются его воскресить).

Да и не одни лишь «фрунтовики» проповедовали при Николае Официальную Народность. Ведь до Ширинского-Шихматова, выска­зывавшегося, как мы помним, в том духе, что «польза философии не доказана, а вред от неё возможен», просидел полтора десятилетия в кресле министра народного просвещения Сергей Семенович Уваров. А уж он-то был вовсе не «фрунтовиком», а, напротив, извест­ным востоковедом и президентом Академии наук.

И Николай Васильевич Гоголь тоже ведь ни малейшего отноше­ния к «фрунту» не имел, а между тем уверял читателей, будто «народ наш не глуп, что бежит, как от черта, от всякой письменной бумаги... По-настоящему, ему и не следует знать есть ли какие-нибудь книги, кроме святых». Только Фамусов, пожалуй, выразился по этому пово­ду определеннее. Да и по части философии не так уж далеко ушел Гоголь от Шихматова, настойчиво рекомендуя «не захламлять [ум свой] чужеземным навозом».

Дело, следовательно, было не столько в московитском мифе или во «фрунтовиках», сколько во всё том же могуществе государствен­ного патриотизма, подчинившего себе, повторим Пыпина, «даже первостепенные умы и таланты». Ибо антипетровская революция Николая как раз и была, как мы уже говорили, идеологической. Конечно, в результате деградировало и всё остальное в государстве российском. И в этом смысле Тургенев, Соловьев и Никитенко правы. «Теперь только открывается, как ужасны были для России прошед­шие 29 лет. Администрация в хаосе; нравственное чувство подавле­но; умственное развитие остановлено; злоупотребления и воровство выросли до чудовищных размеров».

Но и Никитенко не мог ведь пройти мимо того, что в основе всей этой разрухи лежала именно антипетровская идеология российского Sonderweg. «Патриоты этого рода, — записывал он еще 20 декабря 1848 г., — не имеют понятия об истории... не знают, какой вонью про­пахла православная Византия... Видно по всему, что дело