Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

и южной) вновь продемонстрирован в дополненных переизданиях трудов Г.С. Лебедева и В.В. Седова, а также имплицитно с ними солидаризирующегося А.А. Горского. Г.С. Лебедев, который в конце 1970-х — начале 1980-х гг. впервые системно применил компаративистский подход к истории Руси, показав ее на фоне Северной Европы эпохи викингов (Лебедев, 19856), подготовил расширенное и измененное переиздание своей монографии на эту тему, увидевшее свет уже после его безвременной смерти. У В.В. Седова, крупнейшего слависта конца XX в., упомянуты два центра первоначальной государственности — «Конфедерация словен, кривичей и мери» во главе с варягом Рюриком на севере и славянский «Русский каганат» на юге. «Каганат росов» первой половины IX в., судя по контексту книги, ученый связывает прежде всего с Южной Русью Дира («Низовской Русью», «Русской землей»). В середине IX в. формируется федерация «племен» Северо-Запада, «Верхняя Русь», сопоставимая с «внешней Росией» Константина Багрянородного. В более ранней работе исследователь образно назвал эти две «первичные государственные территории» «Русью Дира» и «Русью Рюрика и Аскольда».

Идея о двойственности этнополитического аспекта возникновения Древнерусского государства присутствует в нескольких работах В.В. Мавродина начиная с 1945 г. А.А. Горский, не ссылаясь на предшественников[69], по сути, предлагает аналогичную «дуалистичную» концепцию. «Если бы варяжские князья не обосновались в Киеве и не соединили под своей властью Юг и Север Восточной Европы, в X в., возможно, на Юге существовало бы одно или два славянских государственных образования, а на Севере — одно или несколько полиэтничных (славяне, скандинавы, финны, балты), с верхушкой из норманнов…» (Горский, 20046. С. 49). Описание же структуры Древнерусской державы в середине X в. (до «древлянского» кризиса) А.А. Горский дает точно такое же, как и в нашей монографии, что, впрочем, неудивительно, учитывая главный общий источник обоих авторов — четкое и однозначное описание этой структуры у Константина Багрянородного. В вопросе о локализации «Русского каганата»

А.А. Горский присоединяется (однако не слишком категорично) к «южной» версии в интерпретации В.В. Седова, в то же время ставя, в отличие от последнего, во главе гипотетичного каганата не славян, а варягов-норманнов Аскольда и Дира, а также их предшественников. Разделяет А.А. Горский и высказанное О. Прицаком предположение, что первым русским каганом мог быть родственник кагана хазарского, бежавший из Хазарии в результате междоусобной войны начала IX в.

В.Я. Петрухин, как и ранее, считает «русский каганат» «историографическим фантомом», а вот Хазарскому каганату придает большое значение в процессе русского государствогенеза. В XXI в. этот исследователь уже не затрагивает концепции о роли «городовой сети» в становлении древнерусской государственности, разработке которой (совместно с Т.А. Пушкиной и Е.А. Мельниковой) он уделял основное внимание в конце 70-х — 80-х гг. XX в. Зато нашла свое продолжение тема хазарского влияния и наследия в русском политогенезе, к которой В.Я. Петрухин обращается в конце 1980-х — середине 1990-х гг. Наиболее показательно в этом аспекте повторение указания автора на совпадение границ «домена» киевских князей — «Русской земли» в узком смысле слова — с ареалом бывшей хазарской дани, на наличие хазар в составе русской дружины конца X в., восприятие русской правящей верхушкой «хазарских ритуалов» и титулов. Продолжением главного направления исследований конца XX в., но уже в начале XXI в. явилась редактируемая В.В. Петрухиным серия «Хазарский проект», в рамках которой и он сам публикует статьи на тему о роли Хазарии в русском государствогенезе (Петрухин, 2005). Пишет о русско-хазарских взаимоотношениях в эту же эпоху и С.П. Щавелев (Щавелев, 2002а; 2003а; 2008).

Кроме работ В.Я. Петрухина, в составе второго направления историографии следует отметить уже упомянутые работы В.В. Фомина по варяжскому вопросу. По сути, к тому же направлению можно отнести и одну из последних работ этого автора, которая, судя по названию («Народ и власть в эпоху формирования государственности у восточных славян»), вроде бы принадлежит к первому направлению, но собственно государствогенезу посвящена лишь одна страница (Фомин, 2008. С. 175–176) из двадцати, остальное — либо критика чужих концепций этногенеза Руси (в основном «варяжского вопроса»), либо обоснование «своей», восходящей к А.Г. Кузьмину и ранним предшественникам, сторонникам «южнобалтийско-славянской» гипотезы.

К данному направлению можно отнести и вторую монографию А.В. Майорова — о Великой Хорватии (Майоров, 2006). В ней прослеживается этногенез белых хорватов от их, как считает автор, аланских истоков до создания «этнополитического образования» под названием «Великая, или Белая, Хорватия» в IX в. Используя комплексный анализ (сочетание этнолингвистических и археологических источников и методов в контаминации с данными письменных источников), автор достаточно убедительно доказывает первичность карпатских (восточнославянских) хорватов по сравнению с западнославянскими и южнославянскими. С другой стороны, комплексный подход к источникам — новый акцент в творчестве А.В. Майорова. В данной монографии ученый отказывается от частично используемого им ранее понятийного аппарата и терминологии политической антропологии — возможно, в силу этногенетических, а не структурно-политико-методологических задач работы. Даже завершающая исследование гл. 9, номинально посвященная последней проблематике («Рождение хорватского этнополитического образования в Восточном Прикарпатье»), также, по сути, подчинена достижению этногенетических целей.

Указанная работа А.В. Майорова, исследующая ключевое, упомянутое одним из первых в «восточных» источниках, этнопотестарное образование восточных славян, находится все же на грани не только с исторической этнографией, но и локальной историей. Это направление мы в данном обзоре не рассматриваем, однако следует упомянуть плодотворную, ведущую к обогащению методологии, в том числе — в плане практического применения политической антропологии к русскому материалу, дискуссию между курскими учеными

С.П. Щавелевым и В.В. Енуковым по поводу этнопотестарной интерпретации летописных «семичей» и «Посемья». Еще одна особенность этих ученых, сближающая их (при всех разногласиях во взглядах на «конкретику»), если вглядеться в дискуссию «со стороны», — в целом успешные, хотя и в разной степени, усилия в сфере комплексного источниковедения и междисциплинарных подходов к «локальной истории».

Целиком решению источниковедческих задач в компаративистском и «личностном» аспекте, то есть в третьем направлении, была подчинена научно-издательская деятельность сектора древнейших государств ИВИ РАН в начале XXI в. Она выразилась в изменении тематики ежегодных Чтений памяти В.Т. Пашуто (в 90-х гг. XX в. преобладал международно-компаративистский аспект). Соотношение «исторической памяти» и реальности, правды и вымысла, влияние личности автора и стереотипа описания на источник — вот только некоторые проблемы, которым были посвящены эти конференции (список в библиографии). Исключение составила XIX конференция (2007 г.), посвященная политическим институтам, однако XXI конференция (2009 г.) вернулась к традиционной проблематике: «Автор и его источник: восприятие, отношение, интерпретация». Интересно, что почти параллельно с ними в мае 2007 г. в Санкт-Петербурге на базе Государственного Эрмитажа была организована международная конференция «Сложение русской государственности в контексте раннесредневековой истории Старого Света». Отчасти по материалам этих конференций в дополнение к сборникам тезисов издаются и традиционные тематические ежегодники «Древнейшие государства