Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 8 - Ник Тарасов

отпаивая травами еще у «Медвежьего угла». Сейчас она вытянулась, окрепла, на щеках играл здоровый румянец. Она помогала Марфе на кухне, и её звонкий смех перекрывал даже шум ветра. Если бы не наши тепляки и не та медицина, что я притащил сюда, её бы давно прикопали под сосной. Ради одного этого смеха стоило ворочать горы.

* * *

Аня вошла в комнату, когда я снова вернулся к столу. Она положила передо мной лист плотной бумаги, исписанный её аккуратным почерком.

— Посмотри, Андрей. Я составила родословную нашей артели, — тихо сказала она, присаживаясь на край скамьи.

Это не была бухгалтерия. Это была память. Имена всех, кто пришел к нам с первого дня, даты, связи, семьи. Генеалогическое древо нашего нового мира. Я скользил глазами по строчкам, и за каждым именем вставало лицо. Обветренное, чумазое, с хитрым прищуром или усталыми складками у рта. Я помнил каждого. Помнил, как они сомневались, как злились, как впервые удивлялись свету керосиновой лампы.

В списке мелькнуло имя Потапыча. Бывший «двойной агент», которого когда-то шантажировал Демидов, угрожая его семье. Мы давно выкупили его долги, обеспечили безопасность. Сейчас старик работал мастером в литейке, а его дочь и внучка жили здесь же, на прииске, под нашей защитой. Он больше не оглядывался по сторонам, ожидая удара в спину.

— А вот это, пожалуй, самое важное, — Аня указала на нижний край листа.

Там стояли имена Черепановых. Ефим и Мирон официально получили вольную. Это стоило нам немалых хлопот и денег, но теперь они были свободными людьми. Инженеры по статусу, уважаемые мастера. Их имена теперь красовались на патенте нашего дизельного локомотива рядом с моим. Видеть радость в глазах Ефима, когда он подписывал документы, было бесценно. Он перестал быть «крепостным умельцем», он стал творцом.

Внутри наступило странное оцепенение — то самое, что приходит после завершения долгого и изнурительного пути. Я понимал, что закрыл почти все долги. Перед людьми, которых вырвал из нищеты. Перед обстоятельствами, которые пытались меня сломать. Перед собственной совестью, которая требовала не просто выжить, а созидать. Единственный долг, который я еще нес, был долгом перед будущим. Перед этим миром, который я так бесцеремонно начал менять.

Вечером я зашел в детскую. Димка спал, раскинув руки, его дыхание было ровным и тихим. Я присел на край кроватки, глядя на его безмятежное лицо.

— Мне повезло, сын, — прошептал я едва слышно. — Мне дали второй шанс, и я, кажется, им неплохо воспользовался.

Я коснулся его крошечной ладошки. За окном в темноте горели огни завода, пульсировала сталь и вращались валы. Мы построили этот мир вместе. И теперь мне не было страшно за то, что будет завтра. Мы твердо стояли на своей земле, и наше время только начиналось.

Глава 16

Март в Екатеринбурге — это время, когда город окончательно теряет свою зимнюю парадность, превращаясь в одну сплошную, чавкающую под сапогами жижу. Снег, еще недавно слепивший белизной, теперь напоминал ноздреватый серый сахар, пропитанный конским навозом и копотью сотен печей. Я стоял у окна, наблюдая, как из тяжелого низкого неба сыпется мелкая колючая крупа. Она не таяла, а ложилась поверх ледяной корки, делая дорогу еще более непредсказуемой.

— Едет, — коротко бросил Степан, не отрываясь от своих бумаг.

Я проследил за его взглядом. К крыльцу дома, где располагалось губернское горное правление, плавно подкатила дорожная карета. На фоне обычных екатеринбургских возков она выглядела как заносчивый столичный гость: лакированные борта, породистые рысаки в дорогой сбруе и кучер, чья ливрея стоила, пожалуй, больше, чем годовое жалованье мелкого чиновника.

Из кареты вышел человек. Он двигался легко, почти не глядя под ноги, словно грязь и лед не имели над ним власти. Алексей Григорьевич Строганов. Молодой, с тем самым петербургским лоском, который невозможно имитировать — его нужно получить вместе с фамильным серебром и имениями в десяти губерниях. Он поправил воротник шинели, отороченной бобром, и на секунду поднял голову. Глаза у него были цвета мартовской Невы, и в этом взгляде читалась власть.

* * *

Место для встречи Степан выбрал со своей обычной дотошностью. Контора горного правления была территорией нейтральной, казенной и до звона в ушах скучной. Высокие потолки, запах чернил и пыльных папок, бесконечные ряды стеллажей.

— Каждое слово, — шепнул я Степану, кивнув в сторону писаря. — Никаких «подразумевалось» или «было сказано вскользь».

Степан едва заметно прикрыл глаза в знак согласия. Он знал мой подход: Строгановы не те люди, с которыми можно договариваться на словах под рюмку наливки. С ними нужно говорить на языке протоколов и параграфов, иначе проснешься однажды в пустом цеху, гадая, в какой момент твоя подпись превратилась в смертный приговор твоему же делу.

Алексей Григорьевич вошел в кабинет уверенно, наполнив затхлое помещение ароматом дорогого табака и легкого парфюма. Он не спешил переходить к делу. Сначала были комплименты. Он хвалил качество моего керосина так, словно понимал в перегонке больше Северцева. Восхищался вездеходами, называя их «стальными рыцарями тайги», и с неподдельным интересом расспрашивал о железной дороге до Тагила.

— Это поразительно, Андрей Петрович, — произнес он, мягко улыбаясь безупречной улыбкой, но глаза при этом оставались неподвижными. — Настоящий триумф инженерной мысли в этих… суровых краях.

Я слушал его, чувствуя, как внутри нарастает привычное раздражение, смешанное с азартом. Эта тактика была мне знакома по прошлой жизни: сначала усыпить бдительность лестью, прощупать почву, найти слабые места. Он пришел не восхищаться. Он пришел проводить разведку. В каждом его вопросе о диаметре поршня или составе рельсового сплава сквозило желание понять: можно ли это скопировать? Сложно ли построить такое же, не платя выскочке Воронову ни копейки?

— Природа здесь действительно сурова, Алексей Григорьевич, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — И она не прощает ошибок. Ни в людях, ни в механизмах. Наши успехи — это результат очень дорогого опыта.

Строганов слегка склонил голову, принимая подачу. Наступила та самая пауза, когда светская беседа окончательно исчерпывает себя, уступая место хищному интересу.

— К слову об опыте, — Строганов переплел длинные, холеные пальцы. — Моя семья внимательно следит за вашими успехами. И мы полагаем, что настало время для чего-то более масштабного. Как вы смотрите на создание совместного предприятия? Наши капиталы, наши земли на севере, где, по слухам, смоляные ямы буквально сочатся из земли… и ваша технология перегонки.

Это прозвучало весомо. Маняще. Любой другой на моем месте уже судорожно соображал бы, сколько нулей добавится к его счету. Но я видел подтекст. Строгановы хотели мою технологию. Хотели