Мемуары - Христофор Греческий и Датский

удачно рассчитал свое прибытие в этот мир. Я родился младшим в семье из восьми человек; настолько поздно, что спартанская дисциплина детской ослабла после долгого перерыва, и родители встретили меня гораздо более снисходительно, чем любого из моих братьев и сестер. Двадцать лет отделяли меня от моего старшего брата Константина, и между Андреем, ближайшим ко мне по возрасту, и мной была пропасть почти в семь лет.

Моим отцом был король Греции Георг I[2], урожденный принц Датский Вильгельм, брат английской королевы Александры. В 1863 году он приехал в Афины, где основал новую греческую династию. Моей матерью была Великая княжна Ольга, дочь Великого князя Константина и внучка царя Николая I.

Я появился на свет в доме моего деда, Павловске, в России, в огромном и просторном зале, который преобразовали в спальню для моей матери. Первоначально это была мастерская императрицы Марии Федоровны, жены императора Павла I, которая увлекалась токарной обработкой слоновой кости, и там до сих пор находилось несколько образцов ее работ и инструменты, которыми она пользовалась, — предметы моего непрекращающегося интереса во время визитов к бабушке и дедушке.

В возрасте двух месяцев я отправился в свое первое морское путешествие. Оно могло стать последним, поскольку королевская яхта, которая должна была отвезти меня и мать обратно в Афины, попала в ужасный шторм на Черном море. В течение нескольких часов мы качались, не имея возможности пройти к Босфору, сопровождавший нас крейсер безнадежно унесло в сторону. Он обнаружился только двенадцать часов спустя и не без труда взял нас на буксир.

Я, конечно, мирно спал, несмотря на весь этот шум, но мама была совершенно измотана, когда мы сошли на землю, а моя няня-крестьянка громко оплакивала неудачное знамение для принца, который так стремительно прибыл в свою страну. Оглядываясь на свою жизнь, я должен признать, что ее опасениям, похоже, было какое-то оправдание.

Мои первые годы я провел во дворце в Афинах, большом здании из белого мрамора с лепниной, построенном примерно в 1850 году предшественником моего отца, королем Оттоном[3], который был баварским принцем. Дворец был ужасен — напоминал огромную картонную коробку, но находился на холме, возвышающемся над городом, и обладал определенным величием. По современным стандартам он был очень неудобен. Во всем доме была только одна ванная, и никто никогда не принимал в ней ванну по той простой причине, что водопроводные краны почти никогда не открывались, а в тех редких случаях, когда их удавалось открыть, из них сочилась тонкая струйка воды, в которой мрачно плавали трупы тараканов и других странных насекомых.

Поэтому каждое утро в комнату приносили жестяные кадки, и в них мне и моим братьям приходилось окунуться в холод. Я обычно лежал в теплой постели, ожидая своей очереди, внутренне давая клятву, что, если бы я был королем, то отменил бы купание в своей стране. Так я ждал до тех пор, пока мой наставник не приходил и не вытаскивал меня из постели.

Зимой, когда проливные дожди омывали улицы и каждая бурная река и ленивый ручей превращались в стремительный поток, холод во дворце был почти невыносимым. Ветер свистел по коридорам и врывался в большие залы. В некоторых комнатах были камины, а в других — керамические печи, которые излучали сильный, но концентрированный жар, так что вы поджаривали ту сторону, которая оказывалась ближе всего к ним, но дрожали от холода с другой стороны. Для освещения мы использовали масляные лампы, подвешенные к потолку или установленные на столах в самых неожиданных местах. От них исходил резкий запах и тонкий синий дым, от которого иногда слезились глаза.

Но, несмотря на свои недостатки, дворец в Афинах тогда был для меня прекрасным местом. Может ли что-нибудь, что мы встретим в дальнейшей жизни, когда-либо быть равным воспоминанию о первом доме? Замок это или четырехкомнатный коттедж, не имело значения; его стены окружали наш мир. Независимо от того, что могут принести нам годы, мы всегда будем оглядываться на это безопасное и неизменное в калейдоскопе жизни место.

Дворец сам по себе доставил бы удовольствие любому ребенку. Длинные темные галереи и неиспользуемые комнаты бесконечно привлекали воображение. Огромный вестибюль с массивными каменными колоннами и парадной лестницей, которая использовалась только для государственных мероприятий — приема иностранных королевских особ, свадеб или придворных балов, — идеально подходили для игр в прятки.

Затем — удовольствие от езды на велосипеде по огромным бальным залам, простирающимся по всей длине дворца! Отец, хотя он обычно был достаточно сдержан, чтобы внушать всем трепет перед ним, был лучшим из товарищей по играм, и его обычно можно было убедить возглавить процессию, движущуюся по залам, а за ним — вся семья в порядке старшинства — я замыкал ее. Мы шествовали величественно до тех пор, пока, как правило, не сталкивались друг с другом и не падали на пол, некоторые из нас вздрагивали от смеха, другие от боли от синяков.

Личные покои отца находились на первом этаже и вызывали разные ассоциации: кабинет, куда нас отправляли для внушения, когда это было необходимо, длинная узкая комната с застекленными моделями кораблей, к которым нам не разрешалось прикасаться, но мне никогда не надоедало смотреть на них; большая гостиная, украшенная синим штофом и орехом, где мы всегда обедали, когда не было гостей.

Выше, на втором этаже, располагались семь комнат моей матери, ее спальня и гардеробная, три гостиных, в одной из которых мы собирались на ланч, небольшая библиотека, гардеробные и длинная узкая галерея, где дамы ожидали, когда приходили на аудиенцию. Вдоль стен этой галереи стояли ряды бронзовых бюстов всех членов династии Романовых, казавшихся моим детским глазам неприятно суровыми и живыми. Я бесконечно предпочитал уютную библиотеку с ее привлекательными книжными полками, на некоторых из которых мне разрешалось брать книги, или небольшую гостиную с фотографиями кораблей и морскими сувенирами, подаренными моей матери моряками, там был фонарь, светящийся изнутри, изобретательно сделанный из негативов пленок.

Мои первые годы были достаточно спокойными, потому что я никоим образом не был особенным ребенком. То, что я был младшим в семье из восьми человек, не способствовало чувству собственной значимости, и всякое буйство было бы строго пресечено моими братьями. Я ел и спал, учился столько, сколько мне было положено, большую часть дня играл со старшим сыном моего брата Константина Георгием (впоследствии королем Греции Георгом II), который родился на два года позже меня. Мы стали верными друзьями и в любом споре всегда выступали против остальных членов семьи.

Ни