Неудавшаяся империя. Советский Союз в холодной войне от Сталина до Горбачева - Владислав Мартинович Зубок

Триумф и похмелье

Война против фашистской Германии, несмотря на ее ужасы, раскрепостила советский народ[8]. Во время повального государственного террора в довоенные годы границы между добром и злом непрерывно размывались: любой человек, мужчина или женщина, еще сегодня считавшийся «советским гражданином», назавтра мог стать «врагом народа». Паралич, охвативший общество в результате Большого террора 30-х гг., сошел на нет в суровых испытаниях войны, и многие люди снова обрели способность самостоятельно мыслить и действовать. В траншеях и окопах ковались узы воинского братства, и сослуживцы вновь могли доверять друг другу. Так же, как в странах Европы во время Первой мировой войны, в СССР за годы Великой Отечественной сформировалось целое поколение фронтовиков или, как их называли, «поколение победителей». Те, кто принадлежал к этому сообществу, именно на фронте утоляли свою потребность в дружбе, сплоченности и взаимовыручке – в тех человеческих отношениях, которых им часто недоставало дома в мирное время. Для некоторых фронтовиков это переживание стало самым главным воспоминанием на всю оставшуюся жизнь[9].

Война глубоко повлияла и на многое другое. Бездарность и грубые ошибки высших и местных властей, безответственность и беспардонная ложь, проявившиеся в полной мере в ходе катастрофического отступления советских войск в 1941–1942 гг., подорвали авторитет государственных и партийных органов, многих советских руководителей. А «освободительный поход» Красной армии в Восточную и Центральную Европу в 1944–1945 гг. позволил миллионам людей вырваться за пределы окружающей советской действительности и впервые увидеть собственными глазами, как живут люди в странах, где нет советской власти. Военное лихолетье придало жертвенную силу романтическому идеализму, с которым шли на фронт лучшие представители молодой советской интеллигенции. Вдохновленные идеей справедливой антифашистской войны, с опытом всего того, что они увидели в заграничном походе, идеалисты в шинелях мечтали о смягчении политической и культурной обстановки в собственной стране. Они мечтали о том, что союз с западными демократиями даст шанс на появление в Советском Союзе гражданских свобод и соблюдение советским режимом конституционных прав[10]. Эти мечты разделяли даже люди с большим жизненным опытом, казалось бы, не питавшие особых иллюзий на этот счет. В разговоре с Ильей Эренбургом писатель Алексей Толстой размышлял: «А что будет после войны? Люди теперь не те…» Анастас Микоян, входивший в ближайшее окружение Сталина, позже вспоминал, что миллионы советских людей, вернувшиеся из Европы домой, «стали другими людьми – с более широким кругозором, с другими требованиями. Это создавало благоприятные условия для дальнейшего развития нашей страны и было препятствием для произвола». Повсюду царило неведомое раньше ощущение того, что народ заслужил лучшую жизнь, и власть должна это учитывать[11].

В 1945 г. некоторые наиболее образованные и нравственно развитые офицеры Советской армии испытывали те же чувства, что некогда ощущали декабристы, вернувшиеся в Россию после победы над Наполеоном. Один из таких ветеранов вспоминал: «Мне казалось, что за Отечественной войной непременно последует бурный общественный и литературный подъем – как после войны 1812 года – и я торопился принять во всем этом участие». Молодые интеллигенты-фронтовики ждали от государства награды за их жертвы и страдания. Они хотели большего доверия и права на активную общественную роль, а не только «бесплатных билетов на проезд». Среди этих фронтовиков были будущие вольнодумцы, участники общественно-культурной «оттепели» после смерти Сталина, сторонники реформ Михаила Горбачева[12].

Война перекроила национальное самосознание советских людей так, как ни одно другое событие со времен революции 1917 года. Главным образом это касалось русских, чье национальное самоощущение прежде подавлялось советским режимом и проявлялось не столь сильно, по сравнению с другими этническими группами, проживавшими на территории СССР[13]. Еще со второй половины 1930-х гг. основная масса партийных работников и государственных чиновников была этнически русской, а в основу новой доктрины официального патриотизма легла история русского государства. В фильмах, учебниках истории, художественной литературе Советский Союз изображался наследником Российской империи. В советском пантеоне героев и образцов для подражания вместо деятелей «международного пролетариата» появились князья и цари – «собиратели земли русской». Вторжение Германии не только довершило эту трансформацию исторической памяти, но и сделало ее необратимой. Русские люди вновь обрели чувство национального единства[14]. Николай Иноземцев, будущий директор Института мировой экономики и международных отношений АН СССР, служивший в годы войны сержантом в артиллерийской разведке, написал в своем дневнике в июле 1944 года: «Русские – самый талантливый, самый одаренный, необъятный своими чувствами, своими внутренними возможностями народ в мире. Россия – лучшее в мире государство, несмотря на все наши недостатки, перегибы в разные стороны. Русь – основа нашего государства, и не надо стыдиться об этом говорить. Родина, наша замечательная русская родина – выше всего». Он же записал в день Победы: «Сердца всех наполнены гордостью и радостью: „Мы, русские, – все можем!“. Теперь об этом знает весь мир. И это лучшая гарантия нашей будущей безопасности»[15].

Вместе с тем война также проявила и уродливые, отталкивающие черты советского общества, отразившиеся, прежде всего, на поведении Советской армии в Европе. В советской системе люди легко превращались из жертв в палачей. Сталинизм унижал и оскорблял человеческое достоинство, поощрял подлость и проповедовал насилие. Многие из призванных в Советскую армию бойцов выросли среди уличной шпаны, ничего не знали, кроме жизни в трущобах и фабричных бараках. Их нравственные представления, и без того шаткие, рухнули, как только они обрели власть победителей над побежденными[16]. Тысячи советских солдат и офицеров, пересекшие границы Польши, Румынии, Болгарии и Югославии с бешеным упоением стали предаваться мародерству и пьянству, уничтожать имущество граждан этих стран, убивать мирных жителей, зверски насиловать женщин. Безжалостное насилие над мирным населением, беспощадный погром домов и имущества опустошили Пруссию и, волна за волной, обрушились на занятые Советской армией территории Третьего рейха[17]. В конце войны советский военный корреспондент Григорий Померанц был потрясен тем «сколько мерзости может вылезть из героя, прошедшего от Сталинграда до Берлина. И как равнодушно все смотрят на эту мерзость. Если бы русский народ так захотел гражданских прав!»[18]

Новоявленный патриотизм порождал в победителях чувство превосходства и оправдывал жестокость в отношении к побежденным. Кровавая битва за Берлин стала венцом нового русского культа жертвенной войны и народного величия[19]. Пропаганда Победы вытесняла из памяти миллионов подробности этого завершающего войну побоища (излишнего с военной точки зрения, так как Третий рейх был обречен), как и жестокого обращения победителей с немецкими женщинами. Культ Сталина принял массовый характер, широко распространившись как среди русских, так и среди