Жизнь моя, кинематограф - Юрий Давидович Левитанский

сад.

Иду,

чтоб уже не вернуться назад.

До ранней,

зеленой,

последней звезды

сжигаю мосты.

Время улетающих птиц

Фрагменты сценария

Южный город. Море и песок.

Берег пляжей. Выжженная зона.

Остаются считаные дни

до конца курортного сезона.

Человек,

распятый на песке.

Он сейчас похож на Робинзона.

Человек,

лежащий у воды,

не спеша песок ладонью роет,

на песке

песочный домик строит,

крепость воздвигает на песке.

В это время женщина приходит,

по песку ступая, как по морю.

Женщина с мужчиной на песке,

но мы видим —

женщина уходит,

по песку ступая, как по морю.

Женщина с мужчиной на песке,

но уходит женщина,

уходит.

Час проходит

или день проходит —

женщина с мужчиной на песке,

и все дальше женщина уходит.

Человек чего-то еще ждет.

Он еще надеется на что-то.

Но едва он открывает рот,

слышен трубный голос парохода,

голос проходящих поездов,

гул вокзала

и аэродрома,

цирка,

стадиона,

ипподрома

и еще каких-то людных сборищ

слившиеся в грохот голоса.

И уходит,

медленно уходит

вдаль береговая полоса,

и мы видим сверху —

с самолета,

с вертолета,

с птичьего полета —

по бескрайней выжженной пустыне

маленькая женщина идет.

И тогда возникнет панорама

множества экранов,

циркорама —

на ступенях рухнувшего храма

маленькая женщина стоит

у подножья каменного Будды,

и мы видим —

каменного Будды

каменные жесткие глаза,

а потом отдельно —

южный город,

берег пляжей,

море и песок

и отдельно —

хроники старинной

некий завершающий кусок,

и как смесь пролога с эпилогом

будут в заключительном куске

очертанья рухнувшей Помпеи,

след полузабытой эпопеи,

домик, возведенный на песке.

«Я медленно учился жить…»

Я медленно учился жить.

Ученье трудно мне давалось.

К тому же часто удавалось

урок на после отложить.

Полжизни я учился жить,

и мне за леность доставалось, —

но ведь полжизни оставалось,

я полагал —

куда спешить!

Я невнимателен бывал —

то забывал семь раз отмерить,

то забывал слезам не верить,

урок мне данный забывал.

И все же я учился жить.

Отличник – нет, не получился.

Зато терпенью научился,

уменью жить и не тужить.

Я поздно научился жить.

С былою ленью разлучился.

Да правда ли,

что научился,

как надо научился жить?

И сам плечами лишь пожмешь,

когда с утра забудешь снова

не выкинуть из песни слова,

и что посеешь, то пожнешь.

И снова, снова к тем азам,

в бумагу с головой заройся.

– Сезам, – я говорю, – откройся!..

Не отворяется Сезам.

Квадратный человек

Как полуночный вздор,

как на голову снег —

мой грозный командор,

мой черный человек —

как поздний вестовой

по гулкой мостовой —

квадратный человек

с квадратной головой.

Квадратное лицо.

Квадратные очки.

Квадратные глаза.

Квадратные зрачки.

И челюсти во рту

гремят, как жернова,

когда он говорит

квадратные слова.

Квадратный человек,

сам черт ему не брат.

В саду его растет

квадратный виноград.

И явственно видна,

пока он говорит,

квадратная луна

в глазах его горит.

О, этот человек,

он выпрямить готов

округлости полей,

округлости прудов

и возвести в квадрат —

и возвести стократ —

квадрат своих затрат,

квадрат своих оград.

Квадратный человек,

мой грозный командор,

мой прошлогодний снег,

мой полуночный вздор,

нелепое звено

из рода небылиц, —

и все-таки одно

из действующих лиц.

И по спине сквозит

нездешним холодком,

когда он мне грозит

квадратным кулаком.

Как показать осень

Еще не осень – так, едва-едва.

Ни опыта еще, ни мастерства.

Она еще разучивает гаммы.

Не вставлены еще вторые рамы,

и тополя бульвара за окном

еще монументальны, как скульптура.

Еще упруга их мускулатура,

но день-другой —

и все пойдет на спад,

проявится осенняя натура,

и, предваряя близкий листопад,

листва зашелестит, как партитура,

и дождь забарабанит невпопад

по клавишам,

и вся клавиатура

пойдет плясать под музыку дождя.

Но стихнет,

и немного погодя,

наклонностей опасных не скрывая,

бегом-бегом

по линии трамвая

помчится лист опавший,

отрывая

тройное сальто,

словно акробат.

И надпись «Осторожно, листопад!»,

неясную тревогу вызывая,

раскачиваться будет,

как набат,

внезапно загудевший на пожаре.

И тут мы впрямь увидим на бульваре

столбы огня.

Там будут листья жечь.

А листья будут падать,

будут падать,

и ровный звук,

таящийся в листве,

напомнит о прямом своем родстве

с известною шопеновской сонатой[1].

И тем не мене,

листья будут жечь.

Но дождик уже реже будет течь,

и листья будут медленней кружиться,

пока бульвар и вовсе обнажится,

и мы за ним увидим в глубине

фонарь

у театрального подъезда

на противоположной стороне,

и белый лист афиши на стене,

и профиль музыканта на афише.

И мы особо выделим слова,

где речь идет о нынешнем концерте

фортепианной музыки,

и в центре

стоит – «ШОПЕН, СОНАТА № 2».

И словно бы сквозь сон,

едва-едва

коснутся нас начальные аккорды

шопеновского траурного марша

и станут отдаляться,

повторяясь

вдали,

как позывные декабря.