Быть больным. Записки из комнат больных - Джулия Стивен

в литературе нам нравится худшее в ней – отвратительна лишь посредственность, – то и этого у него нет. Да будет так. Закон на стороне нормальности. Но для тех, кто переживает незначительное повышение температуры, имена Гера, Уотерфорда и Каннинга испускают лучи благотворного сияния. Только не первую сотню страниц или около того. Там, как часто бывает в этих толстых томах, мы барахтаемся и чуть ли не тонем в изобилии тетушек и дядюшек. Приходится напоминать себе, что есть такая вещь, как атмосфера; что сами мастера часто держат нас в невыносимом ожидании, готовя наш разум к чему бы то ни было – неожиданности или отсутствию неожиданности. Вот и Гер не торопится; очарование подбирается к нам незаметно; постепенно мы становимся почти членами семьи, но не вполне, ведь ощущение странности всё равно остается, и мы разделяем семейное смятение, когда лорд Стюарт покидает зал во время бала, а в следующий раз о нем слышат, когда он уже в Исландии. Приемы, говорит он, ему наскучили – таковы были английские аристократы, пока брак с интеллектом не осквернил изысканное своеобразие их умов. Приемы им наскучили; они уезжают в Исландию. Затем его охватила бекфордова[12] одержимость строительством замков; он должен перевезти французский château через Ла-Манш и за немыслимые деньги возвести башенки и пинакли для спален слуг, да еще и на краю осыпающегося утеса, чтобы служанки видели, как их метлы плывут вниз по Те-Соленту, и леди Стюарт была весьма огорчена, но не падала духом и, как и подобало леди благородного происхождения, начала сажать вечнозеленые растения перед лицом разрухи. Тем временем дочери, Шарлотта и Луиза, росли в своей несравненной прелести, с карандашами в руках, вечно рисуя, танцуя, флиртуя, в кисейной дымке. Их правда сложно различить. Ведь жизнь тогда была не жизнью Шарлотты и Луизы. То была жизнь семей, групп. Это была паутина, сеть, раскинутая широко и опутывавшая всех кузенов и кузин, приживал и старых слуг. Тетушки – тетя Каледон, тетя Мексборо – и бабушки – бабушка Стюарт, бабушка Хардвик – собираются в хор голосов и вместе радуются, скорбят, едят рождественский ужин, и становятся очень старыми, и остаются очень прямыми, и сидят в креслах с капюшонами, вырезая цветы, кажется, из цветной бумаги. Шарлотта вышла за Каннинга и уехала в Индию; Луиза вышла за лорда Уотерфорда и уехала в Ирландию. Тут письма начинают пересекать обширные пространства на медленных парусных кораблях, и общение становится еще более затянутым и многословным, и, кажется, нет конца пространству и приволью этих ранних викторианских дней, и утрачиваются веры, и жизнь Хедли Викарса[13] их возрождает; тетушки простужаются, но выздоравливают; кузины выходят замуж; в Ирландии голод, а в Индии восстание, и обе сестры остаются, к их великому, но безмолвному горю, без детей, которые пришли бы им на смену. Луизе, маявшейся в Ирландии, где лорд Уотерфорд целыми днями пропадал на охоте, часто бывало одиноко; но она хранила верность своему делу, навещала бедных, произносила слова утешения («Мне очень жаль слышать, что Энтони Томпсон потерял рассудок или, вернее сказать, память; однако раз ему хватает разумения, чтобы уповать лишь на нашего Спасителя, значит, рассудка у него достаточно») и всё рисовала, рисовала. Тысячи блокнотов заполнены вечерними рисунками карандашом и тушью, затем плотник натянул для нее бумажные листы и она создала росписи для школьных классов, ей в спальню приводили живую овцу, она облекала егерей в одеяла, в изобилии писала Святое семейство, пока великий Уоттс не воскликнул, что она не хуже Тициана и пример Рафаэлю. На это леди Уотерфорд рассмеялась (у нее было изрядное и щедрое чувство юмора) и сказала, что она всего-навсего рисовальщица и едва ли была хоть на одном уроке в жизни – взгляните на возмутительно недоделанные крылья ее ангела. Кроме того, дом ее отца вечно падал в воду, она должна его подпирать, обязана развлекать друзей и заполнять свои дни всякого рода благотворительными делами, пока не вернется с охоты ее лорд, и потом, обыкновенно в полночь, сидя возле него под лампой с блокнотом, она будет рисовать рыцарское лицо мужа, наполовину скрытое в тарелке супа. Величавый, словно крестоносец, он снова ускачет охотиться на лис, она будет махать ему и каждый раз думать, а что, если этот раз – последний? И тем зимним утром так и случилось; его конь споткнулся; он погиб. Она знала это еще до того, как ей сообщили, и сэр Джон Лесли так и не смог забыть ни – когда сбегал в день похорон по лестнице – красоты благородной леди, провожавшей взглядом катафалк, ни – когда вернулся – того, что портьера, тяжелая, средневикторианская, возможно бархатная, была смята там, где она вцепилась в нее в агонии.

Джулия Стивен

Записки из комнат больных

Введение

Мой опыт сиделки и пациентки слишком ограничен и не мог бы оправдать желания пополнить великое множество заметок по сестринскому делу, однако я старалась записывать то, что сама наблюдала, – будь то облегчение страданий или причинение неудобства больным. Я вынуждена умолчать об очевидных вещах и понимаю, что при этом многие мои слова покажутся слишком очевидными.

Моим оправданием служит то, что я старалась неукоснительно следовать всему, чему научилась или не научилась в комнатах больных. Я не претендую на установку каких-либо основополагающих правил ухода, но хотела бы подчеркнуть, что некоторые из многочисленных неприятных обстоятельств, сопутствующих болезни, можно умалить или вовсе устранить. Мне довелось наблюдать за тем, как ухаживают за больными сведущие сиделки, я видела и тех, кто отличался особой расторопностью, и тех, кому не хватало опыта и сноровки, однако и у них было чему поучиться.

Я сама ухаживала за несколькими больными и слишком настрадалась из-за собственных упущений, так что теперь хочу обратить свой опыт во благо другим.

Я всегда задавалась вопросом, почему работа сиделкой считается доказательством добродетели? Обычные отношения между больным и здоровым человеком гораздо проще и приятнее, чем между двумя здоровыми.

Несомненно, есть те, кому настолько неприятно взирать на физическую немощь, что комната больной превращается для них в настоящую камеру ужасов. Эти несчастливцы не должны пользоваться никакой властью в этой комнате; но если, по прискорбным обстоятельствам, так случится, то мы, безусловно, должны приберечь свою жалость для злополучных пациенток, оказавшихся под их опекой.

В болезни, как и в смерти, есть – по крайне мере, должно быть – нечто, что сглаживает разногласия. Неприглядные стороны характера человека, которого призывает смерть, мы забываем