Океан звука: Эмбиентный звук и радикальное слушание в эпоху коммуникации - Дэвид Туп

в состояние грез и восприимчивости, которое навевает (по благодатную сторону скуки) ощущение весьма позитивной беспочвенности. В то же время поиск значимых ритуалов возникает вновь и вновь, что, безусловно, является реакцией на современное ощущение того, что жизнь может дрейфовать к смерти без какого-либо направления или цели. Итак, это книга о путешествиях — одних реальных, других воображаемых, третьих — зависших в неопределенности между ними. Хотя повествование совершает скачки, теряет нить и отклоняется от темы, моим сквозным образом оставались сигналы, передаваемые сквозь эфир. Это в равной степени относится как к яванским музыкантам и Дебюсси в колониальную эпоху девятнадцатого века, так и к музыке цифровой эры на рубеже тысячелетий. Эти последние сто лет расширения музыки, преимущественно текучей, невербальной, нелинейной среды, готовили нас к электронному океану следующего столетия. По мере того как мир превращался в информационный океан, музыка становилась иммерсивной. Слушатели дрейфуют в этом океане; музыканты стали виртуальными путешественниками, создателями звукового театра, трансляторами всех сигналов, принимаемых из эфира.

Август 1995 года

1

память

звук и воскрешение образов; Музак, эмбиент и эфирная культура; Брайан Ино и парфюмерия; Бали, Ява, Дебюсси

Тихо сидя в заоблачной стране, я слушаю, как летние блохи спрыгивают с моей маленькой кошки на полированный деревянный пол. Снаружи на инжирном дереве ссорятся скворцы, а позади себя я слышу, как над крышами кружат стрижи. Сирена скорой помощи в режиме полной паники проносится из точки чуть левее центра моего затылка вперед по правому борту. За стеной кричат соседи — «...пошел ты... я не... убирайся вон...» — но я отключаюсь от этого. Окружающий гул ночного воздуха и низкочастотный рокот автомобилей сливаются с жужжанием насекомых, воскрешенным в памяти из 1970-х годов, — где-то в деревенском саду, в самый разгар летнего дня. Выпал снег. Я чувствую запах дровяного дыма. В поисках огня я открываю входную дверь, вглядываюсь в сияющую темноту и слышу тишину. Не сельскую тишину, а замерший город. Такое умиротворение.

По правде говоря, я лежу в реанимации. Обвешанный проводами, подключенный к датчикам и электронным приборам, я плавно перешел из комы в звуковую симуляцию прошлой — и ушедшей — жизни. Как и подобает измененному состоянию сознания, воспоминания наложились друг на друга, лишились контекста, сплавились воедино из разных времен года, эпох, мгновений и даже вымысла в концентрированную эссенцию моего существования в мире звуков.

Эти звуки вновь связывают меня с миром, от которого я отстранился. Звук помещает нас в реальную вселенную. Глядя вперед, я вижу плоскость, оживленную визуальными объектами. Я могу осязать предметы в ограниченном радиусе. Я могу чувствовать запах тела, бокала пива, горящей пыли. Но звук приходит отовсюду, незваным. Мой мозг вылавливает его, сортирует, заставляет меня чувствовать безмерность вселенной, даже когда у меня нет желания смотреть или что-то воспринимать.

Существуют беруши, но тогда я слышу лишь шум собственной раковины.

Только что родившись, еще не умея управлять большей частью собственного тела, я пристально разглядывал цветные пятна и хватал предметы, которые оказывались поблизости. Где-то далеко залаяла собака. И тогда возникло два мира.

Теперь я очень стар, слишком стар. Глухой как стена младенец. Кто я? Эти люди, что сидят у моей постели — кто они? Один из них держит меня за руку. Я нажимаю на кнопку. Звуковые картины смывают их прочь. Я слушаю песню в школьном классе: «О, солдат, солдат...» Кто-то несет радиоприемник, и оттуда звучит старая эстрадная песенка: «Взгляни на пирамиды...» Я слышу металлический фазовый отзвук шагов в переулке, ветер в водосточных трубах, вой привязанной собаки. Окутанные тишиной сочельника церковные колокола, полицейские сирены и семейные ссоры. Шум воды, уходящей по камням сквозь узкий скалистый коридор в Клоджи-Пойнт, Корнуолл. Пещера внизу на пляже; внутри я извлекаю эхо с помощью костяной трубы, а вода капает, отбивая четкую дробь. Заборы, гремящие на ветру в Дартмуре. Прогулка после полуночи по длинному туннелю станции метро. Рядом со мной идет мужчина с блестящими от химической радости глазами. Австралийский говор. «Слышишь? Сирены. Звук Лондона». Он смотрит на мои ноги, пока мы быстро шагаем бок о бок. «Скрипучие ботинки».

Пчела, застрявшая в дымоходе, чье жужжание усилилось до размеров комнаты. Шипящий гул уличного фонаря. Гостиничный номер в Италии, и совсем рядом мужчина и женщина с криками приближаются к оргазму. Вдали кто-то пьяно кричит. Глубокой ночью утробно урчат жабы, и мимо со свистом проносится мотоцикл. У меня есть дочь; она поет: «Дейзи, Дейзи...» Звуки, остававшиеся загадкой на протяжении десятилетий: я иду мимо железнодорожного вокзала субботним утром и замираю как вкопанный от жуткого плача целого хора паровозных гудков. Все эти гудки и свистки ревут разом. Воздух содрогается. Неужели кто-то умер? Рай — это такая тоска. На миг я прислушиваюсь к глухому уханью минометных выстрелов в густых джунглях, стервятникам, сдирающим полосы плоти с трупа, автомобильным сигнализациям, пожарным тревогам, датчикам дыма, домашним сигнализациям и бетономешалкам.

А затем — успокаивающий гул кондиционера, медленное движение электронных штор. Мой уход, должно быть. Но я всё еще слышу, как блохи спрыгивают с моей маленькой кошки на полированный деревянный пол.

звуковые фрагменты

На конференции в Кэрнсе, Австралия, ученый, член Американской ассоциации исследователей наскального искусства, заявил, что места для доисторической наскальной живописи выбирались художниками из-за их гулких акустических свойств. Стивен Уоллер предположил, что каждое место с настенными рисунками обнаруживает соответствие между изображенными на стенах животными и характером любого звука, вызывающего эхо в этом пространстве. В таких пещерах, как Ласко, где были изображены крупные животные, эхо оказывается оглушительно громким, тогда как в местах, где стены украшают изображения кошачьих, уровень децибел реверберации крайне низок.

– New Scientist, 28 ноября 1992 года

Тюлени, заплывающие из Северного моря в реку Глен в Линкольншире, лакомятся запасами пресноводной рыбы, которая традиционно считалась естественной добычей местных рыболовов, охотящихся на плотву. Чтобы прогнать семейство тюленей обратно в Северное море, Национальное управление рек транслировало под водой Глена записи песен косаток. «Мы воспроизводим эту музыку с помощью гидрофонов», — сообщила представительница Управления.

– The Times, 31 октября 1994 года

«Лучшее, что когда-либо случалось с фоновой музыкой, — это музыка переднего плана», — сообщал Billboard в специальном юбилейном рекламном приложении к своему шестидесятилетию, посвященном компании Музак®. «Если вы заходите в магазин и думаете, что слышите Музак, скорее всего, это не Музак», — говорил Брюс Фанкхаузер, вице-президент «Музак» по программированию и лицензированию. «Всё еще есть пара компаний, которые занимаются этой старомодной ерундой в духе "1001 скрипки", портящей вашу любимую песню, но