Мучительная любовь и отчаянная страсть Сент-Экзюпери - Елена Ивановна Майорова

до такого блеска умеют только во Франции. Деревянные мозаики, отполированные множеством ног и знаменитым французским воском, становились гладкими, как стекло. Библиотека Сен-Мориса с обитой красным войлоком старинной мебелью будто сошла со страниц волшебной сказки. Лестница была такой длинной, что мне казалось, она ведет прямо на небо. Тени деревьев, переплетаясь с лучами южного солнца, превращали закат в великолепное зрелище».

Прохладная прихожая входила в число владений детей с бóльшим правом, чем нарядная гостиная, куда их допускали только во время еды или званых вечеров. Антуан вспоминал: «…Огромный сундук. С семи лет я складываю в него планы моей пятиактной трагедии, письма, фотографии. Всё, что я люблю, о чём думаю и что хотел бы сохранить на память. Время от времени я всё это выкладываю на пол и, лежа на животе, мысленно переживаю прошлое».

С сумерками дом погружался во всепоглощающую тьму, нарушаемую лишь мерцанием керосиновой лампы, и это было одновременно и таинственно, и немного страшно. «Больше всего я любил смотреть, как переносят лампы. Настоящие тяжёлые лампы… Их несут из одной комнаты в другую, и они отбрасывают изумительные тени на стены… Переходя из одной комнаты в другую, будто там всё было намазано мирром, я вдыхал запах старой библиотеки, который ценнее всех ароматов мира».

Маленького Антуана (в семье все звали его Тонио) замок привлекал как пещера Алладина, но вход детям во многие из комнат был закрыт.

Вечерняя молитва, как и в большинстве французских (особенно сельских) семейств того времени, была частью ежедневного ритуала. Личная горничная графини обычно посылала свою маленькую внучку, чтобы объявить: «Госпожа графиня, настало время вечерней молитвы». С подсвечником в руках графиня возглавляла процессию в часовню, где она одна имела право восседать на мягкой подушке, в то время как остальные обращались к Всевышнему с жёстких скамей из дуба. Значительно позже, в последней незаконченной книге «Цитадель», образ графини Трико воплотится в Берберского вождя, патриарха Ветхого Завета, короля-философа…

Соблюдение старых обычаев не было утомительным занятием и нравилось Антуану. У него складывалось уважительное отношение к ритуалам и обрядам, которые упорядочивали хаос существования. Повзрослев, он напишет в своей первой книге: «Чтобы существовать, надо окружать себя традициями, и эти традиции необходимо сохранять».

Снаружи было значительно свободнее и интереснее. За домом – огромный парк, за парком простирались поля, некогда принадлежавшие его роду. Таинственный сеновал с одуряющими запахами и загадочными шорохами, конюшня, хлев – казались целыми мирами. Сохнувшая трава издавала опьяняющий аромат; раздавались шорохи, как будто в сене кто-то затаился. Под стреху залетали ласточки; в парке жили кролики и шныряли крошечные мыши. Над клеверными лугами молниями проносились огромные хищные стрекозы с прозрачными крыльями, проплывали яркие нарядные бабочки.

Ручей был отдельной волшебной страной. Нагретая южным солнцем прозрачная вода текла к реке, хотя казалась неподвижной. На дне пестрели яркие камешки, тускневшие, высыхая на ладошке; сновали серебристые рыбки, прятались в ил мелкие водяные крабики. И этот запах – запах летней воды! Мальчик вдыхал его полной грудью и не мог надышаться.

Из густых прибрежных кустов, казалось, кто-то за ним наблюдал, и Тонио нарочно пугался, вызывая в себе сладкую дрожь: он знал, что защищен, любим, что ему всегда придут на помощь. Когда младший брат Франсуа подрос, они стали вместе исследовать окрестности и вместе пугаться, это было так здорово!

И потом, повзрослев, Антуан постоянно возвращался воспоминаниями к местам своего детства, с острым чувством ностальгии и ощущением былого счастья. В «Планете людей» он писал: «Был где-то парк, заросший темными елями и липами, и старый дом, дорогой моему сердцу… Он существует, и этого довольно, в ночи я ощущаю его достоверность».

Будущему писателю и лётчику повезло воспитываться в многодетной семье, ощущая себя частью большого и дружного целого.

В самом отдалённом конце парка, в зарослях сирени, каждый из детей выстроил собственный «дом» из веток, мха и листвы. В них были устроены даже очаги из камней! Старшие девочки Мари-Мадлен и Симона устраивали кроличьи бега и соревнования на скорость улиток. К животным и цветам все дети испытывали особую нежность. Мари-Мадлен даже отказалась обрезать розы, потому что им больно.

Антуан Сент-Экзюпери второй справа

Тонио был довольно рослым для своих лет, с хорошо очерченным лицом под шапкой кудрявых светло-русых волос, большими удлинёнными тёмными глазами и задорным вздёрнутым носом. Одним словом, чудесный ребёнок. Детьми вместе с матерью занималась гувернантка (Мапи, как все её звали); вместе они готовили домашние праздники, на которых танцевали, одетые в костюмы XVIII века.

В Южной Франции в то время тоже придерживались принципа: «чтение – лучшее учение». Книгой, по-настоящему увлёкшей Антуана, стали волшебные сказки Ганса Христиана Андерсена[4]. «Но это была уже вторая из прочитанных мной книг. В четыре с половиной года я сгорал от желания прочитать настоящую книгу. На дне старого деревянного сундука, набитого пожелтевшими каталогами и проспектами, я наткнулся на брошюру по виноделию; она была совершенно недоступна моему пониманию, но я прочел ее всю от корки до корки, пленяясь каждым словом. Это и была моя самая первая книжка».

В сказках Андерсена достаточно последовательно проводился христианский принцип непротивления злу насилием. Но эти истории, наполненные фатализмом, пессимизмом, преобладанием греховного над праведным, жестокими карами за проступки и желания глубоко поразили ребёнка. Торжество Добра в них занимало весьма скромное место – главным образом в качестве вселенской печали по ушедшему или потерянному благу. Все эти пытки, ужасы, «мухи без крылышек», Трёхногий конь без головы и Могильная Свинья… Красота, доброта, любовь, конечно, присутствовали в андерсеновских историях, однако чистые души положительных героев сказки прямо-таки горели в аду настоящей «взрослой» реальности. Персонажи и действия были непривычны: ведьма, озолотившая солдата и зарубленная им ради старого огнива; отрезанный язычок Русалочки; отрубленные ножки с красными башмаками; похлёбка из мышиных хвостов; бредовая свадьба Крота и Дюймовочки; замерзающий Гадкий Утёнок; сгоревшие Солдатик и Балерина; Иголка, ржавеющая в водосточной трубе… Они пугали ребёнка триумфом враждебных человеку сил и давили атмосферой надвигающегося несчастья. Автор даже в счастливый конец ухитрялся добавить горечи: «Трубочист и Пастушка стояли вместе. Пока не разбились». Даже когда сама сказка забывалась, впечатление от неё оставалось странным, но глубоким.

Такие рассказы, прочитанные в раннем возрасте, вполне способны накладывать отпечаток на мировоззрение человека, формировать его этические убеждения.

Андерсеновский период, оставив глубокий след, сменился жизнеутверждающим жюльверновским. «Черная Индия», одна из его наименее известных книг, которая вообще-то считается скучноватой, ослепила меня блеском великолепия и тайны. Я и теперь остаюсь при своем мнении,