Порочные пожарные для булочки - Бетти Алая

— Заткнись, Зефиркина, мне и так паршиво! — стараюсь спрятаться за большой кружкой капучино. Мне кажется, что все смотрят. И вот-вот начнут тыкать пальцами.

Это та пышка, которая переспала с двумя мужиками! Одновременно! Щеки мгновенно заливает краской, когда я вспоминаю вчерашний вечер.

***

— Аха! МММ! — не могу сопротивляться этому цунами из тестостерона на моей кухне. Я полуголая, и мою грудь сейчас сжимают горячие ладони высокого, накачанного и ну очень возбужденного пожарника.

А я умом-то понимаю, что надо их прогнать и вообще написать жалобу, но есть одно жирное НО. Мне нравится.

Ох, как мне нравятся их касания!

И напор… животный, поистине мужской. Ну, правда! Любая девушка растечется лужицей, когда на нее будут с таким голодом смотреть два Аполлона.

— Какая ты мягкая, — рычит Ник, сжимая мою грудь в огромных ручищах, — полная… тяжелая… сука, я поплыл, как тебя увидел.

Тянусь руками и вместо того, чтобы оттолкнуть, стягиваю с него термолонгслив, обнажая сильный татуированный торс.

Где-то на задворках сознания воет здравый смысл. Но стоит мне положить руки на эти невероятные тугие мышцы, как в голове становится пусто.

— Ммм, — стону, пока Ник накрывает мой рот своим поцелуем. Целует жадно, глубоко, словно хочет выпить меня всю до дна.

Платон все это время стоит, опершись на кухонную тумбу, сложив руки на груди, и ухмыляется.

Его тяжелый взгляд обжигает не хуже того огня, что он только что тушил в моей спальне. Только этот пожар тушить никто не собирается. Наоборот. Кажется, они оба намерены подбросить в него дров.

— Ник, не жадничай, — подает голос Платон, и его баритон заставляет мои внутренности вибрировать. — Дай и мне кусочек этой булочки.

Ник нехотя отрывается от моих губ, оставляя кожу пылающей, и одним резким движением сдергивает с меня джинсы вместе с бельем.

Я ахаю, пытаясь инстинктивно прикрыться, но его огромные, мозолистые и неимоверно горячие руки перехватывают мои запястья, разводя их в стороны.

— Не прячься, — шепчет он, и в его серых глазах я вижу такое восхищение, какого не видела у Славика за все четыре года. — Ты идеальная. Каждый изгиб… я хочу всё.

Ник опускается на колени.

Я сижу на столе, и этот контраст — прохладное дерево под ягодицами и жаркое дыхание мужчины между моих бедер — сводит с ума. Ник не спрашивает разрешения. Он просто берет то, что хочет.

Его губы касаются моего самого сокровенного места. Уверенно, властно, жадно. Я вскрикиваю, закидывая голову назад. Пальцами впиваюсь в край стола до побелевших костяшек.

— Ох… боже… Ник! ААА! — мой голос срывается на хрип.

Но в этот момент Платон подходит ближе. Берет мое лицо в свои ладони, заставляя смотреть ему в глаза.

— Смотри на меня, булочка, — шепчет. — Не закрывай глаза. Ты сейчас с нами.

И я смотрю. В его зеленые глаза, в которых плещется такое желание, что у меня перехватывает дыхание.

А потом… я теряю счет времени.

Дальше — сплошное безумие. Сильные руки подхватывают меня со стола. Запах дыма и мужского парфюма, смешанный с чем-то первобытным, от чего кружится голова.

Мы перемещаемся в гостиную. Мимо обгоревших штор, мимо комода, который они только что спасли от огня. Я чувствую себя пушинкой в чьих-то руках — несмотря на все мои «лишние» килограммы.

Мягкий диван принимает мое тело. Сверху наваливается тяжесть горячих мужских тел. Чьи-то губы на шее, на ключицах, на груди. Чьи-то пальцы скользят по животу, по бедрам, заставляя кожу гореть.

Я не знаю, где чьи руки. Они всюду. И это сводит с ума.

Платон целует меня — медленно, глубоко, изучающе. Его язык сплетается с моим, и я забываю, как дышать. А Ник в это время покрывает поцелуями мою шею, спускаясь ниже, к груди, к животу…

— Какая ты… — слышу чей-то хриплый шепот, — настоящая…

И в этот момент я впервые в жизни не стесняюсь себя. Не думаю о лишних килограммах, о растяжках, о том, что во мне не так. Я просто чувствую.

Их губы. Их руки. Их восхищение.

Мир сужается до двух пар глаз — серых и зеленых, — которые смотрят на меня так, будто я самый желанный трофей на свете.

— Ты наша, — рычит кто-то из них мне в губы.

И я таю.

Последнее, что я помню перед тем, как сознание отключается — это как Платон укрывает меня пледом, и чья-то большая ладонь бережно гладит меня по волосам.