Когда осядет пыль. Чему меня научила работа на месте катастроф - Роберт А. Дженсен

близких. Те же действия, предпринятые в массовом порядке, могут помочь истерзанной войной стране, особенно когда она усеяна общими могилами безымянных людей. Многие из тех, кто потерял всех своих близких и не имеет представления о местонахождении их тел, не хотят просто забыть и жить дальше. Казалось, что во многом высшее командование США и НАТО как будто подражало маршалу Тито, многолетнему коммунистическому лидеру Югославии, и это меня удручало. В парадигме Тито конфликтов прошлого не существовало. Он был важнейшим фактором единства страны, но это единство держалось только на военной силе, что не может быть примером долгосрочного успеха или правильного образа действий. Однако каждый раз, когда я затрагивал тему массовых захоронений, никто не хотел об этом слышать. Я напоминал, что с телом покойного их родные получают ответы на важнейшие вопросы, возникающие после завершения конфликта. Живы ли мои близкие? Как они погибли? Где это произошло? А с получением ответов начинается переход к осознанию перемен в жизни. Разумеется, так бывает не со всеми, но с очень и очень многими. В то же время, когда тела нет, большинство людей не могут приступить к переходному этапу. Они зациклены на жестоком и болезненном прошлом и измучены бесконечными слухами и домыслами. «Да, в последний раз я видел вашего сына в лагере, так что он, возможно, еще жив».

Когда в 1995 году я приехал в Боснию, там все еще ходили слухи о секретных лагерях, в которых содержатся без вести пропавшие. Причина была в том, что исчезнувших людей было очень много, около 40 тысяч. Люди задавались вопросом: «Где же они все?» Не может быть, чтобы всех их убили. Народ понимал, что это была жестокая, бесчеловечная война, но человеческое сознание медлит с пониманием масштабов подобных трагедий. И в то же время немедленно хватается за любую призрачную надежду.

Я не совсем понимаю, почему мы не вмешивались. Возможно, из коллективного чувства вины или стыда. Найдутся те, кто скажет: «Раз это не моя страна, значит, это не мое дело». Но я не согласен с этим. Могущество страны подразумевает большую ответственность. После Второй мировой войны и холокоста многие страны провозглашали: «Больше никогда!» – и затем мы бездействовали, позволяя этому повторяться вновь и вновь, причем в данном случае нельзя было винить холодную войну. Мы сидели сложа руки и смотрели, как 800 тысяч человек рубят на куски в Руанде. Мы разводили руками при виде концлагерей и массовых убийств на Балканах, а президент Клинтон публично ужасался обращению сомалийских боевиков с обгоревшими останками американских вертолетчиков[37]. Да, мы отворачивались и закрывали глаза на самые мрачные стороны человеческой природы. Приняли решение бомбить сербские позиции в Боснии в 1995 году. К тому времени люди только хотели знать о судьбе своих погибших близких. Но мы их проигнорировали. В то же время я своими глазами видел, как по улицам боснийских городов разгуливали подозреваемые в военных преступлениях, но в отсутствие мандата мы ничего не могли с этим поделать. Каждый раз, когда я поднимал эту тему в разговорах с начальством, мне говорили: «Капитан, это не входит в наши задачи».

Несмотря на репрессии и убийства диссидентов в первые годы правления Тито, ему удалось построить страну, которую многие считали успешным гибридом коммунистической власти и элементов рыночной экономики. Многим запомнились Олимпийские игры 1984 года в Сараево. Когда я оказался там 11 лет спустя, это был уже совершенно другой город. Тито сдерживал острую межнациональную неприязнь боснийцев, сербов, хорватов и словенцев, равно как и религиозные конфликты, просто пресекая любые разговоры об этнической самобытности и, разумеется, уничтожая своих оппонентов. При жизни Тито это подавление старых обид (к примеру, во время Второй мировой войны хорваты примкнули к нацистам, тогда как сербы заплатили большую цену за сопротивление немецким оккупантам) выполняло свои задачи. Но через двенадцать лет после его смерти эти вековые распри вылились в серию вооруженных конфликтов на Балканах, пугающе похожих на события начала века накануне Первой мировой войны. Противостояние никуда не делось и после того, как на улицах Тузлы и Сараево появились войска США и НАТО. Не надо забывать, что Сребреница считалась зоной безопасности под охраной миротворческого контингента ООН. Ответственности за это не понес никто. Куда бы я ни приезжал в бывшей Югославии в послевоенные годы, мне встречались только жертвы. Каждый говорил, что его сторона безвинно пострадала. Каждый понес утрату, но в зверствах всегда были виновны другие. Застарелая вражда продолжала тлеть, тела погибших продолжали оставаться безымянными, и у измученного народа Боснии по‑прежнему не было возможности по‑настоящему оплакать близких.

Время от времени я самостоятельно выбирался на места массовых захоронений, просто чтобы оценить ситуацию на случай, если нам все же прикажут ими заняться. Проезжая через разоренные войной села, я замечал, как мало в них мужчин молодого и среднего возраста. Их сверстники либо погибли, либо бежали из страны. Некоторые села были стерты с лица земли, некоторые пустовали из‑за мин, все еще разбросанных по полям. Порой попавшийся по пути городок был в целости и сохранности, за исключением пары разрушенных домов, и было понятно, что когда‑то в них жили этнически чуждые люди. Иногда мы попадали в местность, по которой лишь недавно проходила линия фронта, и натыкались на так называемый блокпост для бедных. Ополченец в разномастном камуфляже выставлял на дорогу противотанковую мину и говорил, что проезда нет. Приходилось напоминать, что я могу вызвать по рации подкрепление и тогда недоразумение будет моментально исчерпано.

Несколько раз я вылетал в Сараево для посещения разных служб штаб‑квартиры коалиционных сил. Одна из них располагалась в том же здании, из ворот которого австрийский эрцгерцог выехал на прогулку по городу роковым утром 28 июня 1914 года. Проезжая по городу, я видел окопы, в которых боснийцы годами удерживали оборонительные рубежи. Мне вспоминались поля сражений Первой мировой войны, известные мне по книгам, и я задавался вопросом о том, чему же мы научились за 80 лет, минувших с выстрела Гаврилы Принципа. В итоге я пришел к осознанию того, что фразы типа «больше никогда» или «у нас такое невозможно» являются лишь попытками выдать желаемое за действительное и, если люди не будут бдительны, мир запросто может скатиться в хаос и войну.

К счастью, в 1995 году нашлись люди, твердо намеренные разрешить проблему массовых захоронений на Балканах. Возглавлявший общественную организацию «Врачи за права человека» (ВПЧ) американский антрополог‑криминалист Уильям Хеглунд был полон решимости привлечь к суду виновных. Как и многие другие мои коллеги по