Тайный Левиафан. Советский коммунизм: секретность и государственная мощность - Марк Харрисон

главной заботой Сталина, а государственная мощность представляла для него ценность только в том случае, если находилась под его контролем. Следовательно, когда она достигла своего максимума, он был готов частично поступиться ею в обмен на повышение секретности, обеспечивавшей безопасность его режима. Хотя повышение секретности затруднило жизнь его чиновникам, оно вместе с тем повышало безопасность режима, а значит, и его личную безопасность. Таким образом, для него было вполне логично поместить Советское государство в точку где-то справа от максимума на диаграмме (график 5).

Но где именно находился оптимум? И пытался ли Сталин его найти? Судя по делу КР, в июне 1949 года он решил, что режим секретности слишком мягок и его нужно ужесточить. Из наших источников неясно, понимал ли, какой выбор он делает. Если он это и понимал, у него не было средств для точной и безошибочной оптимизации. Даже если бы он предпочел эффективно сбалансировать свои цели, командная система существовала не для того, чтобы быть эффективной, и она не могла откалибровать или вычислить многие из значений, которые потребовались бы для идеальной оптимизации. Если Сталин и стремился к оптимизации, то делал это интуитивно, методом проб и ошибок. К тому же после 1945 года он, возможно, был более подвержен ошибкам. Его знания и опыт росли с возрастом, но по мере того, как старел, его интеллектуальные способности и физическая выносливость стали ослабевать, и он все чаще оставлял принятие важных решений подчиненным[240].

Таким образом, закон о секретности 1947 года действительно имел некоторые отрицательные последствия и, возможно, был ошибочным. Но это не был поступок дурака или сумасшедшего.

Заключение

Деспотичный Левиафан должен быть способен на решительные меры. Диктаторы не должны отчитываться за свои действия перед судом или общественным мнением. Советские чиновники отвечали за свои решения только перед начальством, а Сталину за свои решения не пришлось отчитываться ни перед кем.

История, рассказанная в настоящей главе, показывает, как секретность подрывала процесс принятия и реализации решений. Когда в 1947 году Сталин внезапно ужесточил секретность, он стремился удержать чиновников от несанкционированного обмена информацией с посторонними. Но атмосфера страха, порожденная новыми правилами, препятствовала всем делам – не только неофициальным, которые Сталин стремился искоренить, но и официальным государственным.

Тайный Левиафан стал пассивным и нерешительным. Государственные дела продолжались лишь в той мере, в какой партии были готовы работать в обход новых правил или игнорировать их. Однако в этом контексте пренебрежение правилами стало еще более опасным, чем раньше, поскольку закон 1947 года был недвусмысленно направлен против именно таких нарушений тайны, которые совершались без намерения нанести ущерб государству. Руководители среднего звена пытались защитить себя, добиваясь от вышестоящего руководства действий по устранению этих трудностей и стремясь вовлечь начальство в деятельность, которая позволила бы им работать в обход правил. Высшие чиновники отвечали нерешительностью и промедлением. Все, казалось, что-то делали, но на самом деле они работали над тем, чтобы защитить себя, причем в ущерб своим основным обязанностям.

В открытом обществе нерешительность бросается в глаза. Частные корпорации в конкурентной рыночной экономике отвечают за промедление перед покупателем, который может обратиться к более проворному конкуренту; им приходится либо разработать механизмы для ограничения нерешительности и других издержек, либо уйти с рынка. Демократические лидеры должны отвечать за нерешительное управление перед избирателями, в том числе налогоплательщиками, которые могут проголосовать за их политических соперников. Конкуренция в СМИ создает рынок компрометирующей информации о деятельности политиков и состязание, кто первым эту информацию опубликует. Политическая конкуренция означает, что информация, наносящая ущерб какой-либо партии, в конечном счете будет обнародована соперниками, что в известном исследовании называется «устоявшейся схемой»:

Засекреченные документы регулярно всплывают, чтобы поддержать правительство, ослабить правительство, способствовать политической стратегии, подорвать политическую стратегию. Газетный отчет был бы неполным без подобного упоминания[241].

Таким образом, либеральные демократии плохо хранят государственные тайны. Хотя это и не исключает нерешительности, но, по крайней мере, гарантирует, что граждане в какой-то момент о ней узнают.

Поэтому удивительно обнаружить, что нерешительность и тупиковое положение могут быть характерны и для авторитарного правления. Страх может гальванизировать, и Сталин часто полагался на это его свойство, чтобы побудить окружающих к действию. В нашей истории получилось наоборот: страх оказал парализующее действие на государственные дела. Причиной этого паралича стало решение об усилении секретности, а секретность позволила скрыть его на долгие десятилетия.

5. Тайный надзор и дискриминация

Если на радаре КГБ появлялся какой-нибудь обыкновенный человек, первым шагом дежурного офицера было написать записку в архив госбезопасности и задать вопрос: «Есть ли на этого человека компрометирующие материалы?»

Этот термин не существовал в досоветскую эпоху. В первые годы большевистской власти ЧК начала собирать данные о политических и общественных настроениях отдельных граждан, попавших под наблюдение. Всякий раз, когда возникали сомнения в лояльности того или иного человека или подозрения относительно его побуждений, эти данные перетряхивали в поисках «компрометирующих материалов», которые могли бы пролить новый свет на дело[242]. Официальное использование этого выражения стало настолько частым, что в письменном виде его сократили до «к/м», а в разговорной – до «компромата». В недавние годы слово kompromat даже вошло в английский язык[243].

Поиск компромата мог быть вызван многими причинами. Иногда обращало на себя внимание подозрительное поведение человека: например, он выражал в разговоре с соседом антикоммунистические взгляды, рассказывал на работе подрывные анекдоты или, выпивая в баре, интересовался политическими или военными секретами. Кто-то мог встретиться с иностранцем, как бы случайно или же по договоренности, выходившей за рамки согласованного графика официальных встреч иностранца. Человек мог привлечь к себе внимание, просто оказавшись поблизости от подозрительного происшествия, например пожара или аварии на производстве. Любое из этих событий могло спровоцировать расследование КГБ в отношении данного субъекта, имеющее целью выяснить, не было ли за ним раньше замечено какое-то особое поведение или какие-то необычные связи.

Но даже если граждане вели себя полностью правильно, они все равно могли вызвать интерес госбезопасности. Например, подав заявление о назначении на руководящую или ответственную должность. Или же обратившись за разрешением на выезд за границу – привилегией людей лояльных и ответственных. Или, говоря иначе, вы, разумеется, могли вызвать у КГБ желание порыться в вашем прошлом, совершая подозрительные действия, но могли добиться этих же результатов и менее очевидным способом – добиваясь должности, требовавшей, чтобы вы находились вне подозрений.

Значение компромата как показателя лояльности было чрезвычайно различным. Если наличествовали данные об участии человека в преступлении, все