Дом номер девять - Цзоу Цзинчжи

Ее смущал исходивший от меня сильный запах пота; она не знала, что я был занят сочинительством и поэтому не хватило времени принять душ и постирать одежду. Достав из алюминиевой коробки несколько игл, она приготовилась делать инъекцию. Первая нота пришла, когда я услышал звук ломающегося стекла пузырька с лекарством: звучит прелюдия из тромбона, трубы и альта, дающих доминантный аккорд в двухтактной мелодии. Затем вступают струнные, мирные и тихие, как снег, укрывающий Бэйдахуан на шесть месяцев. Вслед за ними слышится усиливающийся стук копыт. Певец берет длинную ноту, за которой следует первая половина двухчетвертной доли (если потереть попу температурящего ватным шариком, смоченным в спирте, больной почувствует прохладу). Во время интермедии ритм замедляется, певец элегантно покачивает плечами, словно в монгольском танце (самый ощутимый укол — пенициллином, препараты на водной основе болезненнее, чем на масляной). Солист поет медленно, убаюкивая слушателей; после долгой ноты снова вступает стук копыт, и все повторяется (вытащив иглу, промокните место укола ватным шариком). Припев мощный, между фа и соль, неустанно забирающийся на высокие ноты, растягивающий восемь тактов на ля и, наконец, завершающийся на фа (одеваясь, пациент не испытывает стыда, у пациента нет пола. Мой ремень сидит слишком свободно, его нужно застегнуть потуже на одну дырку. Я похудел, и все из-за этого творчества). Концовка должна быть на один такт, так как песня начинается со слабой доли, поэтому пяти тактов достаточно.

Когда мое музыкальное произведение было готово, многие утверждали, что я его откуда-то скопировал (я знал, что это своего рода похвала). Некоторые говорили, что для молодого человека из образованной молодежи получилось совсем неплохо.

Во время репетиций я рассказывал о своем замысле и процессе создания этой композиции… Но ее так и не смогли сыграть должным образом. После того, как я дописал песню, она, наоборот, стала неполной, и я тоже — ощущения, которые я испытал, пока лежал с температурой, исчезли без следа. Точнее говоря, написав эту песню, я потерял ее.

Случайный выстрел

Ты тогда еще был в восемнадцатой роте. Я собирался уезжать, мы поймали в заснеженном поле дикую птицу со сломанным крылом и посадили ее в корзину. Помнишь? У нее были атласные перья, прохладные на ощупь. Мы тискали ее и пытались кормить маньтоу, но она героически голодала. Потом я уехал, а вы ее съели. Такую красивую птицу — фазана. Когда я вернулся за багажом, то увидел льдину с несколькими вмерзшими в нее яркими перьями. Вид птичьих перьев в грязной льдине навевал мысли о роскоши и декадансе. Мне нравится смотреть на такое, будь то люди или предметы, так можно лучше прочувствовать жестокую реальность. Разрушение чего-то хорошего имеет определенный эффект, как будто вырезанное ножом прямо на поверхности жизни.

Когда я уезжал, все были недовольны. Наша рота выбрала одного человека — меня. Кто бы мог подумать, что меня отправят в отделение полиции, да еще и за оружием. И я тоже не думал, что в те годы у простых людей будет столько возможностей. Я уезжал на тракторе, провожать пришло всего несколько человек, но я не расстроился. Смотря, как вдалеке на гумне вы делаете удобрения, я думал, что ваша жизнь совсем не изменилась, а у меня теперь все иначе. Осознание собственного отличия от других наводило меня на мысль о том, что я не могу вести себя как обычный человек.

Оружие выдали без всяких церемоний — мне вручили старый автомат. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что это была просто часть моей жизни, реквизит. Я фотографировался с ним, делая важный вид, чтобы доказать свою принадлежность. Оружие было важнее меня, — как только оно появлялось, требовалось принимать соответствующую позу и произносить соответствующие слова. Для литературного героя (героя на словах) нет ничего более захватывающего. У тебя есть оружие и, таким образом, больше шансов стать великим героем, чем у других; как у актеров в китайской опере, которые никогда не упускают случая принять выгодную позу. Ты читаешь стихи, которые начинаются так: «Оружие, оружие революции, оружие борьбы…»

Однако, когда дело дошло до использования автомата, я испугался, так как не думал, что однажды придется взять в руки оружие и отправиться на настоящее поле боя. Все, чего я хотел, — дальше быть в роли охранника с бутафорским автоматом, пару раз сыграть роль ночного дозорного или стража в пьесе без сюжета.

Ты слышал ту историю про случайный выстрел?

Ничего особенного не произошло, но для меня это стало настоящим испытанием. Помнишь, в третьей бригаде был Ворчун, нелюдимый парень из местных, умевший играть на баньху. Да-да, он! Его арестовали за прелюбодеяние с девушкой из Тяньцзиня и отправили в исправительно-трудовой отряд, на тяжелую работу и жизнь впроголодь.

В тот день я стоял на карауле в столовой во время обеда. Каждому выдали по две маньтоу и немного солений. Я никогда не играл с автоматом, но в тот день, не знаю почему, глядя на обедающих, потянул затвор, и оружие выскользнуло из рук. Выстрелили все семь патронов. Ствол был направлен вниз, и я думал, что никого не задел, но через некоторое время увидел, что у Ворчуна из пятки идет кровь. В панике я велел одному заключенному отнести его в медпункт. Кровь текла, а Ворчун, бросив взгляд на рану, продолжил жадно заглатывать оставшийся маньтоу, словно пулей задело кого-то другого. Он был так голоден, что не чувствовал боли. Заключенный подошел, чтобы взять его на закорки, но Ворчун сказал: «Подожди, подожди, я доем, и тогда пойдем».

Он сосредоточенно жевал, кровь стекала на пол…

Я чуть не лишился чувств от страха, увидев его рану, а Ворчун, продолжавший есть, пугал меня еще сильнее. Все это напомнило мне, как в детстве мы с одноклассниками кидались камешками и я пробил голову одному из них. Он заплакал, и я тоже, но Ворчун не плакал, он продолжал есть маньтоу. Он не прервался бы, даже если бы небо упало на землю. Как мочеиспускание — стоит только начать, и уже не остановишься. Так и он… Заглатывал еду.

Я до сих пор не пойму, насколько нужно быть голодным, чтобы не чувствовать боль? Та булка была для него важнее жизни, он держал ее в руке, словно боялся, что, если разожмет пальцы, она исчезнет; возможно, в тот момент он вообще не думал о жизни и смерти, в этом огромном мире для него существовала только эта маньтоу. Что было реальнее,