Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша - Аркадий Викторович Белинков

И действительно, чуть забежали вперед с реформами, — бац! бац! полетели бомбы, повылазили нигилисты, «Современник» такое стал вытворять, что можно было подумать, будто в России уже и самодержавия нет.

Убийство императора окончательно убедило тех, кто этого хотел, а уже эти убедили тех, кто этого не хотел, в том, что вся язва именно в либерализме.

Воспрянувшие деятели, воскресившие подлинные идеалы, начали привычный самодержавный террор. Но даже они поняли, что спорадические убийства и спонтанные вытаптывания не до конца эффективны, что не в них счастье, а в том счастье, чтобы вырубить корень.

Прищемленным было деятелям стало ясно, что ежели сей же час не спасешься, то пропадешь совсем. И один такой простерший совиные крыла над Россией, лучше других знавший, что такое отечественная синусоида, закричал голосом ужасным и радостным:

«…час страшный и дело не терпит. Или теперь спасать Россию и себя, или никогда… один только и есть верный, прямой путь — встать на ноги и начать, не засыпая ни на минуту, борьбу, самую святую, какая только бывала в России. Весь народ ждет вашего властного на это решения, и как только почует державную волю, все поднимется, все оживится и в воздухе посвежеет…»[122]

Что нужно сделать, чтобы в воздухе посвежело? Известно что. Завещано Иваном IV Васильевичем, Павлом I Петровичем, Николаем I Павловичем: уничтожать внутренних врагов отечества. Как с ними управиться? Разными способами. Можно намекнуть и на измену.

«Народ одно только и видит здесь — измену, — другого слова нет. И ни за что не поймут, что можно было теперь оставить прежних людей на местах.

И нельзя их оставить, ваше величество. Простите мне мою правду. Не оставляйте графа Лорис-Меликова. Я не верю ему. Он фокусник и может еще играть в двойную игру. Если вы отдадите себя в руки ему, он приведет вас и Россию к гибели. Он умел только проводить либеральные проекты и вел игру внутренней интриги… И он — не патриот русский…»[123]

В воздухе начинало явно свежеть. Кажется, стало даже прохладно. Кого же взамен прежним? Того, кто «…имеет еще здоровые инстинкты и русскую душу, и имя его пользуется доброй славой у здоровой части русского населения — между простыми людьми…»

«Нужно немедля разделаться с врагами отечества, которые произносили какие-то слова о прогрессе, Европе, реформах, конституции и другие, противные слуху «здоровой части русского населения», и поэтому новую политику надобно заявить немедленно и решительно. Надобно покончить разом, именно теперь, все разговоры о свободе печати, о своеволии сходок, о представительном собрании. Все это ложь пустых и дряблых людей, и ее надобно отбросить ради правды народной и блага народного…»[124]

Вот в чем зараза! Свобода печати! своеволие сходок! представительное собрание!.. нет, брат, шалишь. «Здоровые инстинкты и русская душа» этого не потерпят. Это тебе не францусы, те лягушек с голоду едят, от этого их и на свободную печать потянуло.

Дело слишком серьезно, момент решительный, упустишь — пропадешь, как заяц.

«Боже, Боже! Спаси нас!..

Судьбы России на земле — в руках вашего величества. Благослови Боже вам сказать слово правды и воли, и вокруг вас соберется полк истинно русских, здоровых людей вести борьбу на жизнь и насмерть за благо, за всю будущность России»[125].

Воздух свежел; становилось холодно, очень холодно.

На морозе нужно поворачиваться, а не сидеть, пока заметет. А то, упаси Бог, что-нибудь случится, и, глядишь, не успел, замели.

И вот для того, чтобы ничего похожего не произошло и днесь, и присно, и во веки веков, что надобно делать?

«…правительство… надобно чистить сверху донизу…»[126]

Вот что.

Итак, были произнесены слова, которые в русской истории имеют такое же значение, как «На фонарь!» во времена якобинцев, как «газават», подымающий мусульман на священную войну с неверными.

И его величество тотчас же послушался и издал писанный Победоносцевым манифест.

Это произведение было возвышеннее и прекраснее всех других произведений российской дворцовой прозы. Это была прямо-таки оратория церковно-полицеиского самодержавия:

«…Посреди великой нашей скорби глас Божий повелевает нам стоять бодро на деле правления в уповании на Божественный промысел…»[127]

Но торжественный и строгий зачин виолончелей сменяется изрыгающей рокот трубой, бубном, литаврой и тулумбасом, требующих «всех верных подданных служить нам и государству верой и правдой к искоренению гнусной крамолы, позорящей землю русскую, к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей… и водворению порядка и правды…»[128]

(Очевидно, дворцовая проза не поражает всякий раз идеологическим и стилистическим разнообразием. Это хорошо угадал Юрий Олеша, очень тонко почувствовавший идеологию и стилистику такой прозы, что особенно заметно в приказе «правительства Трех толстяков…», подписанном Председателем Государственного совета.)

И малодушие кончилось. И всякая смута мнений тоже кончилась. И как манну небесную «народное чувство» дождалось проекта нового министра внутренних дел Н. П. Игнатьева под названием «О главных основаниях внутренней охраны». «Основанием внутренней охраны» должна была стать «артель» из дворников и швейцаров. Кроме того, в дело должны включиться «вообще все приставленные для присмотра к частным общежитиям и казенным жилым недвижимым имуществам». Нанимать дворников и швейцаров теперь можно было только из членов «артели». Чтобы дворники и швейцары несли службу (государственную) исправно, за ними наблюдали «инспекторы», которые уже были на прямом государственном окладе[129].

Историческое движение в нашем отечестве всегда отличалось строгим и размеренным постоянством: вперед — назад. Но чаще, конечно, назад. И это, конечно, очень хорошо. Правда, это несколько нарушает красоту синусоиды и делает в ее нижней части («назад») фигуру, напоминающую паховую грыжу, но зато утверждает прямоту истины. История России шатнулась, замерла, выпрямилась и остановилась надолго. И тогда все негодяи предшествующей выправки и все прохвосты последующей стойки вздохнули свободно. И снова наступил час, когда «…все предпринимаемые высшей властью законодательные меры были встречаемы в населении с сочувствием, а не с ропотом и критикой»[130].

Тираны лили кровь, разоряли страну, с исступленном самозабвением споспешествовали славе отечества. Потом они умирали или их убивали. Наследники, которые думали только об одном: как сохранить власть, вынуждены были во имя этого решительно осуждать предшествующего тирана. Но они не теряли надежды вернуться к нему же, когда все успокоители власть будет сохранена. Кроме того, все они, вместе с умершим тираном творившие преступления, пользовались удобной возможностью свалить на него все совершенные ими самими злодейства. Усопший тиран молчал. Все злодейства ушедшей эпохи совершил он сам. Больше не виноват никто. Никакого тирана не