Педагогическая поэма - Антон Семенович Макаренко

– Трогай, Сорока, довольно волынить! Нанялись, что ли?

Сорока лупит с размаху Коршуна. Колонисты заливаются откровенным смехом, под кустом стонет Карабанов, даже Антон хохочет:

– Вот будет потеха, если ещё и бандиты остановят! Тогда обязательно опоздают на вечер.

Козырь растерянно стоит в толпе и никак не может понять, какие важные обстоятельства могли помешать посчитать спицы.

За разными заботами мы и не заметили, как прошли полтора месяца. Завхоз РКИ приехал к нам минута в минуту.

– Ну, как наши лошади?

– Живут.

– Когда вы их пришлёте?

Антон побледнел:

– Как это – «пришлёте»? Ого, а кто будет работать?

– Договор, товарищи, – сказал завхоз чёрствым голосом, – договор. А пшеницу когда можно получить?

– Что вы! Надо же собрать да обмолотиться, пшеница ещё в поле.

– А колёса?

– Да, понимаете, наш колёсник спицы не посчитал, не знает, на сколько спиц делать колёса. И размеры ж…

Завхоз чувствовал себя большим начальством в колонии. Как же, завхоз РКИ!

– Придётся платить неустойку по договору. По договору. И с сегодняшнего дня, знайте же, десять фунтов в день, десять фунтов пшеницы. Как хотите.

Завхоз уехал. Братченко со злобой проводил его беговые дрожки и сказал коротко:

– Сволочь!

Мы были очень расстроены. Лошади до зарезу нужны, но не отдавать же ему весь урожай!

Калина Иванович ворчал:

– Я им не отдам пшеницу, этим паразитам; пятнадцать пудов в месяц, а теперь ещё по десять фунтов. Они там пишут всё по теории, а мы, значит, хлеб робым. А потом им и хлеб отдай, и лошадей отдай. Где хочешь бери, а пшеницы я не дам!

Ребята отрицательно относились к договору:

– Если им пшеницу отдавать, так пусть она лучше на корне посохнет. Або нехай забирают пшеницу, а лошадей нам оставят.

Братченко решил вопрос более примирительно:

– Вы можете и пшеницу отдавать, и жито, и картошку, а лошадей я не отдам. Хоть ругайтесь, хоть не ругайтесь, а лошадей они не увидят.

Наступил июль. На лугу ребята косили сено, и Калина Иванович расстраивался:

– Плохо косят хлопцы, не умеют. Так это ж сено, а как же с житом будет, прямо не знаю. Жита ж семь десятин, да пшеницы восемь десятин, да яровая, да овёс. Что ты его будешь делать? Надо непременно жатку покупать.

– Что ты, Калина Иванович? За какие деньги купишь жатку?

– Хоть лобогрейку. Стоила раньше полтораста рублей або двести.

Вечером он пришёл ко мне и принёс пригоршню жита.

– Видишь, через два дня, никак не позже, убирать.

Готовились косить жито косами. Жатву решили открыть торжественно, праздником первого снопа. В нашей колонии на тёплом песке жито поспевало раньше, и это было удобно для устройства праздника, к которому мы готовились как к очень большому торжеству. Было приглашено много гостей, варили хороший обед, выработали красивый и значительный ритуал торжественного начала жатвы. Уже украсили арками и флагами поле, уже пошили хлопцам свежие костюмы, но Калина Иванович был сам не свой.

– Пропал урожай! Пока выкосят, посыплется жито. Для ворон работали.

Но в сараях колонисты натачивали косы и приделывали к ним грабельки, успокаивая Калину Ивановича:

– Ничего не пропадёт, Калина Иванович, всё будет, как у настоящих граков.

Было назначено восемь косарей.

В самый день праздника, рано утром, разбудил меня Антон:

– Там дядько приехал и жатку привёз.

– Какую жатку?

– Привёз такую машину. Здоровая, с крыльями – жатка. Говорит: чи не купят?

– Так ты его отправь. За какие же деньги – ты же знаешь…

– А он говорит: може, променяют. Он на коня хочет променять.

Оделся я, вышел к конюшне. Посреди двора стояла жатвенная машина, ещё не старая, видно, для продажи специально выкрашенная. Вокруг неё толпились колонисты, и тут же злобно посматривал на жатку, и на хозяина, и на меня Калина Иванович.

– Что это он, в насмешку приехав, что ли? Кто его сюда притащив?

Хозяин распрягал лошадей. Человек аккуратный, с благообразной сивой бородой.

– А почему продаёшь? – спросил Бурун.

Хозяин оглянулся:

– Да сына женить треба. А у меня есть жатка – другая жатка, с нас хватит, а вон коня нужно сыну дать.

Карабанов зашептал мне на ухо:

– Брешет. Я этого дядька знаю… Вы не с Сторожевого?

– Эге ж, с Сторожевого. А ты ж що ж тут? А чи ты не Семён Карабан? Панаса сынок?

– Так как же! – обрадовался Семён. – Так вы ж Омельченко? Мабуть, боитесь, що отберут? Ага ж?

– Та оно и то, що отобрать могуть, да и сына женить же…

– А хиба ваш сын доси не в банде?

– Що вы, Христос з вами!..

Семён принял на себя руководство всей операцией. Он долго беседовал с хозяином возле морд лошадей, они друг другу кивали головами, хлопали по плечам и локтям. Семён имел вид настоящего хозяина, и было видно, что и Омельченко относится к нему, как к человеку понимающему.

Через полчаса Семён открыл секретное совещание на крыльце у Калины Ивановича. На совещании присутствовали я, Калина Иванович, Карабанов, Бурун, Задоров, Братченко и ещё двое-трое старших колонистов. Остальные в это время стояли вокруг жатки и молчаливо поражались тому, что на свете у некоторых людей существует такое механическое счастье.

Семён объяснил, что дядько хочет получить за жатку коня, что в Сторожевом будут производить учёт машин и хозяин боится, что отберут даром, а коня не отберут, потому что он женит сына.

– Може, и правда, а може, и нет, не наше дело, – сказал Задоров, – а жатку нужно взять. Сегодня и в поле пустим.

– Какого же ты коня отдашь? – спросил Антон. – Малыш и Бандитка никуда не годятся, Рыжего, что ли, отдашь?

– Да хоть бы и Рыжего, – сказал Задоров. – Это же жатка!

– Рыжего? А ты это вид…

Карабанов перебил горячего Антона:

– Нет, Рыжего ж, конечно, нельзя отдавать. Один конь в колонии, на что Рыжего? Давайте дадим Зверя. Конь видный и на племя ещё годится.

Семён хитро глядел на Калину Ивановича.

Калина Иванович даже не ответил Семёну. Выбил трубку о ступеньку крыльца, поднялся:

– Некогда мне с вами глупостями заниматься.

И ушёл в свою квартиру.

Семён проводил его прищуренным глазом и зашептал:

– Серьёзно, Антон Семёнович, отдавайте Зверя. Всё перемелется, а жатка у нас будет.

– Посадят.

– Кого? Вас? Да никогда в жизни! Жатка ж дороже коня стоит. Пускай РКИ возьмёт вместо Зверя жатку. Что ему, не всё равно? Никакого же убытка, а мы успеем с хлебом. Всё равно же от Зверя никакого толку…

Задоров увлекательно рассмеялся:

– Вот история!