Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

Нас возили к мемориалу геноцида 1915 года. Высокие черные наклонные стелы, настоящий памятник печали. Потом мы ездили в Эчмиадзин, в резиденцию католикоса всех армян и центр армянской религиозной жизни. Тогда католикосом был Вазген. Нам рассказывали, что избрание католикоса – сложнейшая процедура. Во-первых, кандидат должен быть чистокровным армянином, с родословной, подтвержденной чуть ли не в сорока поколениях, – что-то неимоверное. Во-вторых, он должен быть образованным богословом. Наконец, он должен быть внешне красив. И последнее: у него должен быть хороший голос, и он должен уметь петь, чтобы вести службу.

В Эчмиадзине нам показали одну из главных реликвий – кусок Ноева ковчега в золоченом окладе. Поскольку, как известно, ковчег праотца Ноя причалил именно к горе Арарат. Там этот ковчег и был найден. От доски был отпилен уголок – подарок армян императрице Екатерине Второй. Нам сказали, что он хранится в Ленинграде.

В Армении почти отовсюду видна гора Арарат – эта нескончаемая армянская боль, эта географическая, духовная, какая хотите, святыня армянского народа, которая в 1920-е годы в результате каких-то советских геополитических игр оказалась на турецкой территории.

* * *

А в самом Ереване мы полдня провели в музее-хранилище армянских рукописей под названием Матенадаран. Огромное, очень красивое здание, при входе памятник создателю армянской письменности Месропу Маштоцу. Мне было страшно интересно смотреть на эти бесконечные манускрипты, выложенные в витринах, прекрасно разукрашенные, написанные ясным и четким почерком на языке, которого я, к сожалению, не понимаю. Конечно, мне в первый же день дали толстый и подробный самоучитель армянского языка, но я выучил оттуда только одну фразу: “Ду хай эс, эс рус эм, менх экбайрнер энх” (ты армянин, я русский, мы братья).

В Матенадаране я узнал две интересные вещи. Во-первых, армянские писцы наклеивали сусальное золото и такие же тонкие листочки серебра на пергамен, смочив их чесночным соком. Чеснок становился одновременно и надежным клеем, и средством от бактерий. И второе: армянские писцы давным-давно, еще в раннем Средневековье, изобрели авторучки. Представьте себе: очиненная тростниковая палочка, а сзади к ней приделан рыбий пузырь, и этот пузырь наполнялся чернилами. И можно было чуть ли не полстраницы писать, не макая.

Сходили мы в музей Сарьяна. Тогда он еще был жив и жил в собственном музее, то есть в жилой части этого довольно большого здания, увешанного его чудесными картинами. Говорили, что Сарьян иногда выходит к посетителям, но нам не повезло увидеть живого мастера, а картины его мы знали и раньше, их и в Москве довольно много. Так что это посещение было, скорее, данью уважения к нашим хозяевам. Хотя художник он, повторяю, прекрасный.

Расскажу одну смешную вещь. Мы приехали в Ереван практически сразу после визита в Тбилиси. И честно говоря, немножко разбаловались грузинским гостеприимством, грузинской безоглядной щедростью. Еще честнее говоря, приехав и в первый же вечер познакомившись с хозяевами, армянскими студентами, мы, хотя стыдно признаться, – не только я, но и Миша Бибиков тоже, мы с ним это обсуждали – ожидали таких же рек вина и гор закуски, как в Тбилиси. Но ничего подобного. “Надо бы выпить в честь приезда!” – сказали мы с Мишей нашим хозяевам. “Конечно, – сказали они. – Обязательно выпьем. Ну, по сколько скидываемся?” В Грузии мы ничего подобного не слышали. Разница культур, куда денешься. Но мы довольно быстро сориентировались, тем более что выпивка там была очень дешевая. Пили мы, конечно, не коньяк, а сухое вино, ну и еще во время выездов эту самую самодельную водку на обочинах дорог. Вино из ближнего магазина мы таскали просто кошелками.

А еще мы совершенно самостоятельно, безо всяких экскурсий поехали смотреть древнее городище эпохи Урарту. Оно называлось Арин-Берд. Нас Миша Бибиков туда потащил. Мы, конечно, не хотели – далеко, да и просто лень, да и что мы там увидим? На фотографиях был какой-то холм с полуразвалившимися каменными стенами наверху – и ничего больше. “Но как же! – возмутился Миша. – Когда мы еще раз будем в Ереване? Быть в Ереване и не увидеть Арин-Берд? Просто смешно”. И мы поплелись. Ничего, кроме радости достигнутой цели, я из этого похода не вынес.

* * *

Ночь. Мы совсем пьяные. Миша Ильин спал сидя. Миша Алексеев тоже спал, но лежа на кровати поверх одеяла. Я сидел за столом и писал письмо Кире Срезневской, в которую был безумно влюблен. Письмо было длинное, суматошное, полное дурацких признаний, полное любви, страсти и юношеской глупости.

Когда я писал это письмо, мне уже заранее казалось, что Кира посмеется над моими признаниями, как лет шесть назад посмеялась столь же горячо любимая Таня Васильева, которой я писал из Москвы в Палангу и которая оценила мои излияния двумя словами на маленьком листке бумаги: “Глупость и пошлость!”. Но я, наверное, был необучаем в смысле любовной риторики. Написал, заклеил, а назавтра в присутствии ребят побежал к ближайшему почтовому ящику. В те годы они торчали повсюду.

“Кому это ты пишешь?” – спросил Миша Ильин. “А вот!” – с гордостью и, наверное, с изрядной долей похвальбы я показал ему заклеенный конверт. “Ого, – сказал он. – Прямо вот самой Срезневской? Это еще зачем?” Кира была одной из звезд нашего факультета, и все это знали. Меня слегка обидела такая реакция Миши Ильина. Мне послышалось что-то вроде “кто Срезневская, и кто ты?”. Я гордо ответил: “А вот так. У нас любовь, между прочим”. Миша хихикнул. Наверное, не поверил. А я бросил конверт в почтовый ящик. Почтовый ящик лязгнул своими жестяными губами, и я вспомнил, как в раннем детстве мама поднимала меня, взяв за подмышки, чтобы я сам опустил письмо в почтовый ящик. Письмо брякалось о донышко, и мама говорила: “Вот поехало наше письмо”. И я в свои три годика отчетливо представлял себе, что там, на дне почтового ящика, что-то вроде эскалатора в метро, лестница-чудесница, движущаяся полоска, только очень маленькая, по размеру ящика. И она уходит в стену. И доходит прямо до дома адресата. Мне казалось, что весь город, вся Москва опутана такими движущимися лентами, которые пронизывают стены домов, пересекают улицы, забираются на высокие этажи, и по ним едут наши письма…

В общем, поехало мое письмо.

* * *

На конференции был парень из Ростова, его звали Коля Пронштейн. Его папа был профессором в Ростовском университете. Коля Пронштейн во время очередной нашей попойки вдруг поднялся со стаканом вина и сказал: “Выпьем за светлую память Алексея Максимовича”. Конечно, мы все подумали, что речь идет