Лекарь Империи 15 - Сергей Витальевич Карелин

— В шоковую! — скомандовал Тарасов. — Живее!

Каталка влетела в палату, сопровождаемая топотом шести пар ног и писком мониторов. Перекладывали быстро, слаженно — Тарасов у головы, Коровин у ног, Зиновьева подключала стационарный монитор, Ордынская готовила инструменты.

— Давление? — рявкнул Тарасов.

— Семьдесят восемь на сорок пять, — отозвалась Зиновьева, глядя на экран. — Падает.

— Сатурация?

— Восемьдесят восемь. Тоже падает.

— Дыхание поверхностное, ритм нерегулярный, — добавил Коровин, приложив стетоскоп к груди пациента. Его вечно невозмутимое лицо чуть дрогнуло. — Хрипы в нижних отделах. Двусторонние.

Мужчина на койке дёрнулся. Всё тело напряглось, спина выгнулась, руки вцепились в простыню и вдруг обмякло. Монитор взвизгнул — длинный, протяжный, монотонный звук, от которого у любого лекаря мгновенно холодеет в животе.

Прямая линия на экране.

— Фибриляция! — Тарасов уже был над пациентом, руки на грудине. — Начинаю компрессии! Адреналин, один миллиграмм! Зиновьева, дефибриллятор!

Зиновьева метнулась к стойке, сорвала с креплений лопатки дефибриллятора. Руки у неё не дрожали — Семён отметил это краем сознания и удивился. Ещё неделю назад она тряслась, а сейчас — холодное спокойствие, точные движения, никакой паники.

— Заряд двести! — Тарасов давил на грудину ритмично, мощно, с частотой метронома. — Адреналин⁈

— Ввела! — Ордынская, бледная до прозрачности, но с твёрдыми руками, вколола препарат через единственный работающий катетер.

— Разряд!

— Готово! — Зиновьева прижала лопатки к груди. — Все отошли!

Тарасов убрал руки. Зиновьева нажала кнопку. Тело дёрнулось, приподнялось и упало обратно.

Монитор помолчал.

Секунда. Две.

Пик.

Пик-пик.

Пик-пик-пик.

Зелёная линия на экране ожила — неровная, прыгающая, как пьяная, но живая. Пульс. Слабый, тахикардический, но пульс.

— Есть ритм! — выдохнула Зиновьева. — Синусовая тахикардия, сто тридцать пять.

Тарасов отступил на шаг, вытер лоб предплечьем. Руки тряслись от физической нагрузки и адреналина.

— Интубирую, — сказал он хрипло. — Если опять остановится — на этот раз можем не запустить. Дайте ларингоскоп.

Коровин подал инструмент. Тарасов работал быстро, точно — армейская выучка, фронтовая скорость. Трубка скользнула в трахею на первой попытке. Зиновьева подключила аппарат ИВЛ.

Семён стоял чуть в стороне. Он не мешал. У каждого в команде была своя роль, а его сейчас заключалась не в руках, а в голове. Документация. Анамнез. Данные, без которых вся реанимация вслепую — латание дыр без понимания, откуда течёт.

В руках у него был планшет с документами пациента — папка, которую фельдшер сунул ему при передаче. Плотная, казённая, с гербовой печатью на обложке.

Он на автомате уже просмотрел анамнез и теперь вернулся к шапке, которую сначала промахнул лишь мельком. Возраст: пятьдесят пять лет. Группа крови: вторая положительная. Звание: Магистр-Целитель.

Глаза скользнули к строке «ФИО».

Величко Леопольд Константинович.

Буквы стояли ровно, напечатанные стандартным шрифтом на стандартном бланке. Чёрным по белому. Ничего особенного.

Просто.

Звук в палате пропал. Не выключился — именно пропал, как будто кто-то набросил на мир ватное одеяло. Семён больше не слышал ни писка мониторов, ни команд Тарасова.

Только собственное сердцебиение.

Он поднял глаза на пациента. Растолкав всех приблизился к лицу и провел по его щеке ладонью.

Серое лицо, искажённое болью. Провалившиеся щёки. Трубка в горле.

— Дядя?.. — прошептал он.

Глава 13

Дядя Леопольд.

Высокий, широкоплечий, пахнущий дорогим одеколоном и больничным антисептиком одновременно. Приезжал в их дом раз в полгода, иногда реже.

Всегда без предупреждения, всегда поздно вечером, когда маленький Сёма уже лежал в кровати и считал трещины на потолке, потому что сон не шёл. Скрип двери, голос отца в прихожей, глухой смех дяди. Потом шаги по лестнице, скрип двери в детскую, и в полумраке возникала знакомая фигура. «Не спишь, Сёма? Ну и правильно. Сон для слабых. Настоящие лекари спят три часа в сутки и живут до ста двадцати. Вот, держи».

И из кармана пиджака появлялся подарок.

Всегда что-нибудь странное и замечательное. Анатомический атлас с цветными иллюстрациями, который мама отобрала, потому что там были «неприличные картинки». Настоящий стетоскоп, который Семён носил на шее целую неделю, пока не потерял на детской площадке. Маленький кристалл-накопитель, который светился в темноте и гудел на высокой ноте, если сжать его в кулаке.

«Это для тренировки, Сёма. Зажми и держи, пока свет не погаснет. Каждый день на минуту дольше. Через год у тебя будут резервы, как у подмастерья».

Семён тренировался три года. Каждый вечер. Даже после того, как родители…

Монитор пискнул, и зелёная линия дёрнулась, выбив экстрасистолу. Пациент на каталке, нет, дядя Леопольд, нет, пациент, чёрт, кто он сейчас, пациент или дядя, как к нему относиться… пациент шевельнулся, и по серому лицу пробежала судорога боли.

Магистр. Одно из высших званий в Гильдии. Человек, который лечил аристократов и генералов, который однажды за ужином обмолвился, что поставил на ноги графа Долгорукого после инсульта, а граф был так благодарен, что сделал ему особый подарок.

Скала. Гранит. Человек, который не болел никогда. Который приходил в любую погоду, в любое время суток, который находился в больнице по двенадцать часов и выходил из свежим, как будто только что проснулся.

А теперь эта скала лежала на каталке с сосудами, которые лопались от прикосновения.

— Величко!

Голос Тарасова прорезал вату, забившую уши. Резкий, командный, не терпящий промедления. Так кричат на передовой, когда рядом рвутся снаряды.

— Величко, не стой столбом! Давление семьдесят на сорок, сатурация восемьдесят шесть! Что в анамнезе⁈

Семён поднял голову. Тарасов стоял по ту сторону каталки, перчатки в крови, турникет в руках, готовый к постановке нового венозного доступа. Лицо собранное, жёсткое, ни грамма сочувствия. Хирург на войне. У него нет времени на чужие чувства, у него есть пациент, который умирает.

— Он… — голос не слушался. Семён откашлялся, попробовал снова. — Он не болел. Никогда. Это ошибка. Он здоровый, абсолютно здоровый, я знаю его всю жизнь, у него никогда ничего не было, ни простуд, ни…

— Величко! — Тарасов рявкнул громче, и в его голосе лязгнул металл. — Мне плевать, каким он был. Мне нужно знать, что с ним сейчас. Аллергии, хронические заболевания, принимаемые препараты. Сосредоточься!

Семён открыл рот, чтобы ответить, но вместо слов из горла вырвался только сиплый выдох. Он смотрел на дядю и видел одновременно двух людей. Того, кто сажал его на колено и говорил: «Лекарь лечит не болезнь, Сёма. Лекарь лечит человека». И того, кто лежал сейчас перед ним