Воспоминания. Правнук двух декабристов о жизни в России времен Александра III, Николая II и революции - Александр Васильевич Давыдов

одетого, державшего в руках свертки пропагандистских афиш, на которых можно было прочесть отрывки фраз явно большевистского содержания. Теперь я знал, откуда придет если не опасность для моей жизни, то, во всяком случае, словесное нападение. К последнему я был готов, решив заранее покончить трудное дело мирным, семейным путем, не допуская вмешательства чуждого элемента в лице присланного из города агитатора. Выйдя на крыльцо, Петро Гутенко сказал собравшимся, что он сообщил мне о принятом ими решении и, повернувшись ко мне, спросил меня, согласен ли я с ним. Я ответил ему, что при создавшейся в России обстановке ни о каком праве не может быть и речи, а есть только сила, которая на стороне крестьян, а потому в моем согласии нет никакой надобности. Указал я ему еще на то, что если уж говорить о праве, то я лично такового в вопросе о социализации имения не имею, т. к. являюсь лишь управляющим моей матери, арендующей его у моей бабушки, договор с которой кончился накануне. «Ввиду всего этого, – заявил я, – пользуясь завоеванной всеми свободой, я через несколько дней уеду из имения, увозя с собой мои личные вещи, не имеющие сельскохозяйственного значения». Очевидно, недовольный мирным характером хода переговоров агитатор несколько раз старался их прервать провокационными возгласами, но каждый раз был остановлен Петром Гутенко. Когда я закончил свое слово, последний ответил мне, что бабушка достаточно пользовалась имением и в отсутствие моей матери я должен дать свое согласие на социализацию имения, которое необходимо крестьянам для сохранения дружеского характера наших отношений. «Кроме того, – сказал он, – мы вовсе не желаем расставаться с вами. Хотя мы понимаем, что вы свободны делать, что вам угодно, но мы просим вас остаться с нами, т. к. вы нам очень нужны при организации социалистического хозяйства и его дальнейшей эксплуатации». Такое заявление Петра Гутенко переполнило чашу терпения агитатора, и он с пеной у рта стал кричать, что происходящее есть насмешка над революцией и что никакой сговор с помещиком, кровопийцей и эксплуататором недопустим. Тут уж не один Петро Гутенко остановил его – из толпы послышались крики, что Давыдчук никогда ничьей крови не пил и что он нужен им, как хороший хозяин и честный, известный им человек. Когда порядок был восстановлен, я спросил Гутенко, каково, в случае моего согласия, будет мое положение в управлении социалистического хозяйства и на какие средства я буду жить. «Вы будете, – ответил мне Петро Гутенко, – членом Совета создающегося хозяйства и его председателем. Вы будете управлять этим хозяйством, жить в вашей усадьбе и пользоваться по-прежнему продуктами экономии. Что же касается денежного вознаграждения, то его вы можете назначить сами». Я не сразу ответил на слова Петра Гутенко.

Нечего и говорить, что желание крестьян привлечь меня – помещика и барина – к сотрудничеству с ними в обстановке восторжествовавшей революции не могло не поразить меня глубоко. Это было доказательством того, что все мои размышления об отношениях между крестьянами и помещиками были верны. Я одержал победу, доставившую мне большое моральное удовлетворение, но от этого до участия в создании сельскохозяйственной коммуны было очень далеко. Никогда не быв социалистом, а тем более коммунистом, я не мог решиться на участие в большевистском начинании. Для меня было ясно, что социализация нашего имения была делом заседавших в Симферополе большевиков, желавших сохранить культурное имение как будущий совхоз. Это было обманом, имеющим целью предупредить разграбление хозяйства крестьянами и раздел между ними земли. Присутствие на сходе агитатора это подтверждало. Не предусмотрели большевики одного – моей роли в этом деле. По странному стечению обстоятельств мой интерес совпал с большевистским, с той только разницей, что, не веря, как все тогда, в долговечность советской власти, я видел в социализации Саблов при моем участии единственную возможность сохранить их ценность для моей семьи.

Все эти мысли быстро промелькнули в моей голове, и я согласился на предложение крестьян. После этого я счел долгом объяснить крестьянам, что они, конечно, не знают, что собой представляет социалистическое хозяйство или, как я его назвал, сельскохозяйственная коммуна. Я указал им на то, что в такой коммуне нет места для частной собственности, а потому отныне вся их земля, наравне с нашей и мордвиновской, станет коммунальной. Та же участь постигнет и их инвентарь как живой, так и мертвый. Все члены коммуны обязаны будут без вознаграждения работать по очереди определенное число дней в году. «Впрочем, – добавил я, – я напишу проект устава коммуны, который будет утвержден Советом».

Как новый член сельского Совета, я тут же был приглашен на его заседание, на котором обсуждались детали принятого на сходе решения. Между прочим, мое годовое жалованье было определено в 18 тысяч рублей и меня просили пригласить на жительство в Саблы мою мать. На прощание Петро Гутенко сказал мне: «Я знал, что вы согласитесь остаться с нами, недаром ваши предки были сосланы за правду в Сибирь». Упоминание Петром Гутенко о моих предках-декабристах покоробило меня, для меня это было их профанацией.

В тот же день я принялся за составление устава «Саблынской сельскохозяйственной коммуны» и скоро почти закончил его, когда сельский Совет уведомил меня, что осуществление проекта отложено до конца месяца.

10 января Крымский полуостров был занят севастопольскими матросами и рабочими, расстреливавшими на месте всех без разбора помещиков, не успевших покинуть свои усадьбы. Мне и моим удалось уехать из Саблов в последнюю минуту, когда вооруженный народ был уже в моем парке.

В Крыму установилась советская власть, скоро объявившая Саблы совхозом и доверившая управление им моему управляющему. По дошедшим до меня сведениям, Саблы так и остались в государственном управлении, в котором крестьяне никакого участия не имеют.

Встреча

Над Севастопольской бухтой стояло солнечное свежее утро 26 ноября 1918 года, когда в нее медленно входила эскадра из более чем ста кораблей. Это был соединенный флот победоносных союзников, только что подписавших перемирие с немцами. В первый раз после четырехлетней войны, в которой Россия пролила столько крови рядом с победителями, корабли их входили в русскую военную гавань. Но ни одного салютного выстрела не было сделано с них. Салютовать было некому и нечему. России не было, и флаг ее нигде не развевался: ни над крепостью, ни над остатками когда-то русского флота. Над русскими кораблями реяли «жовто-блакитные» украинские флаги, а береговые батареи давно были разоружены немцами, занимавшими крепость. Это не был визит России, а военная демонстрация силы перед немцами и их союзниками