Чужой берег - Игорь Алмазов

Мало того, что не знают, что с ней делать, так ещё, как правило, начинают считать больного человека одержимым или порченым.

Из рассказа Лизы я узнал, что всё началось три года назад, весной. Первый припадок случился за столом, при гостях, и об этом в доме до сих пор не говорят. Бывают они раз в месяц, иногда чаще. Приход этих припадков она чувствует.

Вот на этом я остановился.

— Что чувствуете?

— Странное, — сказала Лиза и покраснела. — Мне неловко говорить, вы решите, что я…

— Не решу. Говорите как есть.

— Запах. — Она поглядела в сторону. — Пахнет горелым. Как будто где-то жгут тряпку. Я оглядываюсь, а никто не чует.

Перед припадком у иных бывает то, что в моё время звали аурой. Никакой мистики и никакого предчувствия. Это начало приступа, только оно захватывает маленький кусочек мозга и оттого проявляется странно. Запах, вкус, чувство уже виденного. И для больного это дар, потому что даёт ему минуту или две, чтобы подготовиться к предстоящему припадку.

— Долго вы это чуете, прежде чем начнётся?

— С полминуты. Иногда дольше.

— Елизавета Осиповна, — сказал я. — Это очень хорошо.

Она посмотрела на меня как на сумасшедшего.

— Что же тут хорошего?

— То, что у вас есть время, — спокойно объяснил я. — Отныне, как почуете горелое, вы садитесь. Где стоите, там и садитесь, хоть на пол.

— На пол?

— На пол, — я кивнул. — И вот почему. Люди при этой болезни калечатся не от самой болезни, а от того, что падают. С лестницы, на угол стола, в очаг. Ежели вы сядете заранее, вам падать будет некуда. И второе: как почуете, скажите вслух. Кому угодно, хоть служанке. Одно слово: «сейчас».

— Мне стыдно.

— Знаю, что стыдно. — Я поглядел ей в глаза. — А теперь послушайте, что бывает, когда стыдно и молчишь. Человек молчит, отходит в сторону, чтобы не увидели, и падает там, где его найдут через полчаса. Так уже было?

— Было, — вздрогнув, тихо сказала Лиза. — В июле. Я вышла в сад и там упала.

— Расскажите, как это бывает. Не вы — вы этого не видите. Что говорит мать.

— Мать говорит, что я кричу. Один раз, коротко, и будто не своим голосом. И что я делаюсь вся деревянная, а лицо синеет. А после начинаю биться.

— Долго деревянная?

— Она говорит, покуда сосчитаешь до двадцати.

Тоническая фаза, потом клоническая. Крик оттого, что воздух выдавливает через сомкнутую щель, и никакого крика в нём нет.

— Ещё несколько вопросов, и вопросы неприятные. Роды у Марьи Ивановны были тяжёлые?

— Не знаю. Я спрошу.

— Спросите непременно. Головой в детстве не бились? С лошади, с лестницы, так, чтобы без памяти?

Лиза подумала.

— Я с качелей упала. Мне лет семь было. Матушка говорит, я тогда полдня не в себе была.

Я записал. Три года назад был первый припадок, а падение было девять лет назад. Одно с другим может быть связано, а может и нет, и знать этого мне не дано ни в этой жизни, ни в той. Зато я твёрдо знал другое: к дурной крови и к грехам матери это отношения не имеет никакого.

— Елизавета Осиповна, а бывает ли так, что вы не падаете, а просто на минуту пропадаете?

Она подняла голову.

— Как пропадаю?

— Так. Вы шьёте, и вдруг игла останавливается, а вы глядите в одну точку и не слышите, когда вас зовут. Секунду или две. А после шьёте дальше и не знаете, что была пауза.

Лиза молчала долго.

— Мне говорят, что я задумываюсь, — сказала она наконец. — Матушка сердится. Говорит, я её не слушаю.

— Часто?

— Всякий день. Иногда по многу раз.

Три года в этом доме считали болезнью только то, что видно, а болезнь шла всякий день по десятку раз, и за неё девочку бранили.

— А поутру, как проснётесь, руки у вас не вздрагивают? Так, что можно уронить чашку.

— Роняю, — сказала она. — Матушка говорит, я неловкая.

Дальше я расспрашивал про то, что бывает вокруг припадков, и расспрашивал долго. Чаще всего это случалось, когда она не спала ночь. А не спала она потому, что боялась, и оттого выходил круг. Боится, не спит, а от бессонницы припадок случается снова.

Ещё провоцировал голод. Она мало ела и ела, когда придётся. Мать это поощряла, потому что где-то ей сказали, будто при падучей полезно поститься.

Провоцировали жара и духота, оттого летом припадки были гораздо чаще.

И четвёртое, о чём она сказала, запнувшись, и о чём я спросил прямо, потому что стесняться тут было некогда. Припадки были связаны с месячными, и перед ними случались чаще.

— Ещё одно, и простите меня. Бывает ли, что после припадка платье мокрое?

Лиза залилась краской до шеи.

— Не говорите отцу.

— Не скажу. Это тоже болезнь, и стыдного в этом ровно столько же, сколько в судороге.

Я записал всё.

— Это где вы так? — я показал глазами на её руку.

Лиза прикрыла пятно ладонью.

— В кухне. Я не помню.

Она не помнила, и это было самое точное, что она сказала за час.

— Теперь скажите, чем вас лечили?

Она перечислила, и я слушал, стиснув зубы.

Кровопускания. Раз в месяц, три года. То есть шестнадцатилетней девочке, и без того бледной, три года выпускали кровь. Шпанские мушки на затылок. Это пластырь, от которого вздувается пузырь и кожа сходит, и это делали, чтобы «оттянуть от головы». Порошки, состав которых никто не помнит. И пост.

— И помогало?

— Нет, — сказала Лиза.

— А хуже становилось?

— После кровопускания я лежу пластом два дня. И потом припадки бывают ещё чаще.

Ну конечно.

Родителей я позвал наверх и сказал им всё при дочери. Самое сложное — объяснить понятным языком, что такое эпилепсия.

— Осип Петрович, Марья Ивановна. Первое, что я вам скажу, вы, может, не сразу примете.

— Говорите, — сказал Черкасов.

— У вашей дочери болезнь. Не порча, не одержимость и не наказание. Это болезнь головы. — Мозг у человека работает мерно, а тут по нему словно проходит удар, и на минуту всё сбивается. Оттого судороги и оттого беспамятство. Я говорю «удар» за неимением лучшего слова. Как оно на деле, не знает никто.

— Отчего же он бывает? — вздрогнув, тихо спросила Марья Ивановна.

— Того, Марья Ивановна, не знает никто. Ни я, ни лучшие лекари Европы. Может, узнают через сто лет. Зато я знаю, чего тут точно нет. Тут нет вины. Ни вашей, ни её, ни вашего рода. Она не согрешила