Еретики. Как церковные распри создали мир, в котором мы живем - Сергей Ходнев

льда, и только блеск твоего красноречия скрывает такой порок! Красноречие отняло у тебя, несчастного, страх перед папистами и тиранами, и ты не боишься прослыть вообще безбожником!»[87] Эразмова книжица, мол, «настолько нечестива, настолько богохульна и порочна, что подобной ей никогда еще и не было»[88]. Не самый удачный гарнир для аргументов, хотя бы и многочисленных, и подобранных по существу. Эразм замкнулся в раздосадованном молчании; Лютер долго еще говорил друзьям с глазу на глаз, что Эразм этот — бесовская дрянь, клоп, которого раздавить бы, да вони много будет, потом попытался все-таки помириться, но, как можно догадаться, без особого успеха.

Так они и не сошлись, два питомца одной и той же кормилицы ренессансного христианского гуманизма, так уверенные когда-то, что, в сущности, делают — один искусным пером, другой зычными призывами — одно и то же дело. Эразм потом, откровенно признаваясь в трусоватости, говорил, что пользы в его защите Лютера было бы немного: если бы дело дошло до репрессий, то он не стал бы ради истины рисковать головой. Ну и вообще, мол, не всем дано быть мучениками, и разумнее тогда уж правильным велениям папы следовать, раз уж они правильные, а неправильные — как-нибудь терпеть. Слабость одного-единственного человеческого характера еще не трагедия, но вот крах многолетней уверенности лучших умов континента в том, что всегда можно договориться, что наука, просвещение и отказ от фанатизма приведут ко всеобщему примирению действительно оказался бедой с совсем не академическими последствиями.

1529. Лукас Кранах: истина веры как плакат

Почему искусство оказалось самым важным СМИ

Лукас Кранах Старший. Один из центральных художников германского Ренессанса, сумевший узнаваемым образом сочетать новации итальянской живописи с традициями северной готики, а эстетизм придворной культуры — с общедоступной выразительностью. Добился беспрецедентного карьерного и финансового успеха: после долгих лет придворной службы он оказался, судя по сохранившимся налоговым документам, богатейшим гражданином Виттенберга и даже неоднократно избирался бургомистром города. Его тиражировавшиеся портреты протестантских правителей и реформаторов, аллегорические композиции и иллюстрации к антикатолическим памфлетам сыграли существенную роль в распространении лютеранской Реформации и в становлении ее образного языка.

В 1525 году в Венеции умер Карпаччо, а во Флоренции Микеланджело начал строить «Лауренциану», хранилище для великой Библиотеки Медичи при храме Сан-Лоренцо. В 1525-м же году в Страсбурге местные живописцы взбунтовались и подали городскому руководству жалобу на свое мизерабельное состояние.

Они просили (на это нужно было официальное разрешение, потому что старую цеховую структуру никто не отменял) разрешить им заниматься другим ремеслом — поскольку по художественной части делать им, мол, больше нечего и детей кормить тоже нечем. А все потому, печалятся мастера, что «через слово Божие почтение к образам заметно ниспало». Церковные и околоцерковные заказы — от больших алтарей до грошовых ex-voto — в протестантствующем городе внезапно перестали существовать.

Сам Лютер не то чтобы в этом был повинен лично. Суеверия, связанные с чудотворными изображениями, он ругал; о храмовом великолепии отзывался кисло (в конце концов, его виттенбергские тезисы отчасти вызваны к жизни тратами папства на строительство новой базилики Св. Петра) — и вообще считал, что слышание учительного слова важнее для формирования христианина, чем любой визуальный опыт. Но принципиально считать любое изображение идолопоклонством (а из буквы Писания такой вывод делали слишком многие, вот и в Страсбурге случилось) не соглашался, искусство в общем и целом терпел. А иногда и на свой лад ценил.

Однако грань, отделявшая протестантизм — весь протестантизм — от тотального запрета на фигуративное искусство, была очень тонка. И неизвестно, удержался бы тот же Лютер от того, чтобы ее перейти, если бы не Лукас Кранах.

Тот был не какая-нибудь эльзасская гольтепа, страсбургский пролетарий художественного труда, а придворный живописец, любимец саксонских герцогов, которые Реформацию, конечно, поддерживали всеми силами, но от подобающей ренессансным государям любви к изящным искусствам отказываться решительно не собирались при любой конфессиональной погоде.

Лютеру он был один из ближайших друзей; прячась после эдикта Вормсского рейхстага, объявившего его вне закона, реформатор чуть ли не самое прочувствованное письмо по этому поводу отправил именно Кранаху. Позже Кранах приютит у себя сбежавшую из бенедиктинского монастыря Катарину фон Бора, и он же будет свидетелем на свадьбе Катарины и Лютера.

Все это совершенно не мешало Кранаху, а точнее его безразмерной мастерской, исполнять любые заказы — хоть духовные, хоть напропалую светские, хоть католические, хоть протестантские; лишь бы платили. О непременном художественном достоинстве всего этого приплода говорить, увы, не приходится. Но при этом Кранах удивительно точно — право, как мало кто из его современников во всей Европе — умел буквально нутром угадать, что именно требуется от живописи по действующей повестке дня. Чем из своих прикладных возможностей искусство способно послужить простым и очевидным информационно-публицистическим целям.

То есть построить расписную триумфальную арку по случаю очередной коронации, изобразить очередного правителя коленопреклоненным перед Богородицей — это и раньше умели, и будут еще этим умением пользоваться как минимум два века. Кранах же одним из первых почувствовал, насколько изобразительность важна как реальный, не аллегорический медиум, насколько она отвечает потребности нарождающегося человека Нового времени в зрительной информации документального свойства. Это человеку Средневековья искусство преподносило настолько обобщенный образ короля или герцога, что физические черты портретного сходства были менее важны, чем канонические жесты или атрибуты. У Кранаха же, наоборот, даже нелестная свинообразность саксонских правителей, запечатленная на многочисленных и активно тиражировавшихся портретах, превращалась в еще один инструмент власти. Хотите, мол, посмотреть на наше красно солнышко? Да вот он, прямо как живой, и потому необязательно быть частью придворного круга, чтобы чувствовать его практически реальное присутствие.

Но особенно часто Кранах писал самого Лютера. Ни один курфюрст и ни один папа в XVI веке не удостоился такого количества портретов, фиксировавших все основные стадии земного пути: первые кранаховские работы этого рода изображают еще совсем молодое, нервно-поджарое лицо