Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

Предсказания Жанны д’Арк, которые запомнились ее современникам и которые стали впоследствии предметом пристального интереса судей на процессе по ее реабилитации, условно можно поделить на две группы. К первой относились пророчества, имевшие политическое значение, т. е. способные повлиять на судьбу Французского королевства и на исход Столетней войны. Ко второй можно причислить более «частные» проявления профетического дара героини, относившиеся, если угодно, к повседневной жизни самой девушки и окружавших ее людей.

Что касается политических пророчеств Жанны, т. е. целей, якобы поставленных перед ней самим Господом, то их точные количество и содержание никогда не были известны современникам. Хотя уже в марте 1429 г. сторонники дофина Карла были уверены, что странная «пастушка из Домреми» явилась, дабы оказать им военную помощь[885], характер этой помощи каждый из них понимал по-своему. Так, Генрих фон Горкум весьма туманно сообщал о грядущем «освобождении народа» (ad populi liberationem), а Жан Жерсон полагал, что функции Жанны заключались в возвращении королю его королевства и изгнании врагов (restitutio regis ad regnum suum et inimicorum justissima repulsio)[886]. В переписке французских придворных с иностранными правителями, весьма оживившейся летом 1429 г., количество задач, якобы поставленных девушкой перед собой, неуклонно возрастало, а их содержание становилось все более разнообразным. Например, в письме Персеваля де Буленвилье говорилось о том, что Жанна намеревается восстановить Французское королевство, защитить Карла, а также освободить герцога Орлеанского из английского плена[887]. В письме Алана Шартье таких задач упоминалось уже четыре: взятие Орлеана, помазание Карла в Реймсе, его коронация и, как следствие, возвращение ему Парижа и всего королевства[888].

У иностранных авторов трактовка «пророчеств» Жанны д’Арк часто носила, по мнению исследователей, совсем уж фантастический характер. Типичным примером здесь может служить письмо Псевдо-Барбаро, в котором к освобождению страны и коронации Карла (названной самым малым из будущих свершений Девы) добавлялась помощь королю в восстановлении былого великолепия Италии, в улучшении положения в Церкви, а также их совместный крестовый поход с обязательной христианизацией покоренных народов, восстановлением христианских святынь в Азии и созданием новой единой империи (unius imperii regimen constitues) во главе с французским монархом[889]. Имперскую идею разделял и другой итальянец, Джованни да Молино, в письме от 30 июня 1429 г. размышлявший о «подарках», сделанных Карлу самим Господом при посредничестве Жанны д’Арк: о коронации, «возвращении» ему королевства и «обещании еще лучшего подарка» – завоевания Святой Земли[890].

Реальные или нет, предсказания девушки тем не менее крайне мало интересовали ее судей в 1431 г. Действуя в рамках discretio spirituum и пытаясь развенчать складывающийся культ Жанны во Франции, они стремились замолчать любые факты, подтверждавшие ее статус истинного пророка, и в первую очередь ее профетический дар. Значительно больше внимания они уделили тем пророчествам, которые не сбылись, и прежде всего неудавшемуся штурму Парижа 8 сентября 1429 г., к которому в ходе допросов они возвращались четыре раза[891]. Более всего судей интересовало, являлся ли этот поход на самом деле исполнением приказа, полученного Жанной от ее «голосов», т. е. результатом Божественного откровения, а не дьявольского наваждения, как, возможно, им хотелось бы думать[892]. Сложность ответа на данный вопрос заключалась в том, что штурм состоялся в праздник Рождества Богородицы, т. е. стал грубым нарушением религиозных норм: любые военные действия в такие дни были запрещены[893]. Именно поэтому судьи требовали от девушки признать, что она совершила в данном случае смертный грех (peccatum mortale)[894], хотя сама она настаивала, что идея взятия Парижа принадлежала не ей, но ее боевым товарищам[895].

Возможно, именно этот ответ Жанны стал причиной того, что на процессе по реабилитации вопрос о неудавшемся штурме столицы Франции был обойден практически полным молчанием[896]: свидетелей интересовали только исполнившиеся политические пророчества Девы. Однако и в их показаниях не наблюдалось никакого единства: очевидцам событий помнилось разное количество предсказаний и разное их содержание. Так, Жан Пакерель называл всего одну цель – помазание дофина в Реймсе[897]. Граф Дюнуа настаивал на двух задачах, поставленных и с честью исполненных Жанной: взятие Орлеана и помазание в Реймсе[898]. В показаниях Франсуа Гаривеля фигурировали уже три исполнившихся пророчества: все те же снятие осады и коронация Карла, но также «утверждение дофина в его королевстве» (pro reponendo eum in suo regno)[899]. Наконец, существовала версия с четырьмя пророчествами, содержание которых вновь варьировалось. У герцога д’Алансона это были изгнание англичан из Франции, взятие Орлеана, помазание в Реймсе и освобождение герцога Орлеанского[900]. У Сегена де Сегена – снятие осады с Орлеана, коронация в Реймсе, освобождение Парижа и возвращение герцога Орлеанского из плена[901].

Сочинения, созданные во второй половине XV в., также не внесли никакой ясности в данный вопрос. В них по-прежнему фигурировали самые разные варианты пророчеств. Наиболее устойчивой, пожалуй, являлась версия о двух задачах, поставленных перед собой Жанной д’Арк и заключавшихся в снятии осады с Орлеана и коронации дофина Карла в Реймсе[902]. Однако эти цели могли легко модифицироваться (например, коронация в Реймсе и освобождение от англичан[903]) или разрастаться (восстановление Французского королевства, изгнание англичан и восстановление короля в его правах[904]).

В историографии вопрос о том, как следует понимать путаницу, царящую в источниках относительно количества и сути предсказаний Жанны д’Арк, насколько можно судить, никогда специально не рассматривался. Историки всегда предпочитали указывать максимальное число «пророчеств», очевидно, чтобы не упустить из виду какое-нибудь из них[905]. Единственным, кто, на мой взгляд, попытался хоть как-то объяснить существование различных списков, был Филипп Контамин. Он писал, что с самого начала – с момента появления Жанны на политической сцене – ее история подверглась мифологизации, а потому предлагал разделять изучение легендарного и реального персонажей. Признавая мистические способности Девы, Контамин тем не менее полагал, что ее современники (прежде всего приближенные дофина Карла) вовсе не видели – или не желали видеть – в ней пророка и воспринимали ее как воина, способного участвовать в сражении и вести за собой армию. Они всячески замалчивали профетический дар девушки, а потому свидетельства о ее пророчествах столь противоречивы, а порой фантастичны. Королевским советникам, по мнению французского историка, был нужен военный лидер, не имевший никакого отношения к мистике, и слова Жанны они интерпретировали не как откровения, но как план военной операции, возможно, и не ею самой придуманный[906].

Гипотеза Ф. Контамина заслуживает самого пристального внимания хотя бы потому, что он первым указал на особую связь, существовавшую между содержанием предсказаний Жанны д’Арк и ее непосредственным участием в боевых операциях. Тем не менее