Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша - Аркадий Викторович Белинков

— Но он кричал, когда никто не кричал… (Что не совсем правда. Впрочем, действительно — уже утихало).

— Все равно. Это неприлично. Аркадий — не литературовед. А Вы — литературовед. Вам не нужен этот задор». (Я включаю некоторые реплики, относящиеся ко мне, для того лишь, чтобы показать, как белинковский «задор» продолжал глубоко задевать Шкловского — хотя книга об Олеше со справедливыми и несправедливыми словами и о нем тоже ходила только в самиздате!)

Возможно, до Шкловского дошел уже «Новый колокол», изданный Н. Белинковой в Лондоне в 1972 г., и в его словах был отзвук ее собственных признаний в эссе «Хождение по свободе», посвященном «Памяти Аркадия Белинкова, моего Мужа, моего учителя жизни»: «Наши заявления, наши оценки, наши способы выражения определены нашей эпохой и нашей страной. Мы принесли на Запад раздражающую категоричность суждений, неуместную здесь открытость души, непривычно форсированный звук голоса. Иногда мы говорим громче, чем нужно, потому что нас не всегда хотят слушать».

Что имел в виду Виктор Борисович под «задором»?

Аркадий разрушил конвенцию, заключенную было во второй половине 50-х – начале 60-х годов между «прогрессивной» частью литературоведов — и властью и между ними же — и читателем. Эта конвенция заключалась в свою очередь в том, чтобы считать действенной и сохраняющей искусство конвенцию между советским писателем и советским читателем: читатель знал, чего он не может найти даже у лучших советских писателей — и не должен искать. Белинков в книге об Олеше (резко отмежевавшей его от таких поклонников его книги о Тынянове, каким был, например, Шкловский и другие литераторы близкого ему поколения) обнажил условность этих сложившихся связей — и стал оценивать творчество Олеши и его современников помимо них. Он обнажал остов литературных явлений — как бы и не замечая порой, что речь идет уже не о литературе, а о поведении человека в невиданных прежде условиях тоталитаризма.

Отечественная история литературы советского времени в те годы все еще находилась в зачаточном состоянии. Эпоха «оттепели», выгрузив на стол пишущих о литературе немало нового материала, после 1956-го года годного к печатному употреблению, породила вместе с тем немало новых литературоведческих мифов — одним из них был миф о «Гудке» как Афинах советской литературы 20-х годов, как инкубаторе талантов. Разрушение этого мифа — одна из историко-литературных заслуг автора книги об Олеше. В 20-е годы верили (точней, на время поверили), что литература обретается сегодня в малом жанре — либо прямо ориентированном на реальную ситуацию (газетный фельетон), либо работающем «под анекдот» (Зощенко). «Леф» вполне последовательно доказывал, что если исчезла прежняя роль русского писателя — роль властителя дум, теперь перешедшая к партии, то пишущие люди должны оставить романы и сосредоточиться на работе в газете, став прямыми и открытыми проводниками линии партии; в перспективе же все обучатся писать в газете, писатель как особенная фигура исчезнет из социальной жизни. Если говорить о тенденции печатной словесности — они определили ее вполне точно, но говорили об этом откровенно — в этом и было главное расхождение с официозом. Одна из главных черт тоталитаризма — не открывать своих истинных целей; официоз принял другую версию — оставить писательский цех как по видимости преемственный по отношению к привычной роли писателя в русском обществе, но только служащий (по велению души) делу партии как делу народа. Эту писательскую роль стал разрабатывать оппонирующий Лефу Горький.

Газета была заведомо политизированным, в целом поставленным на службу советской власти учреждением. Само печатание в ней было отметкой о благонадежности, а работа в штате — как у Ильфа, Олеши, Булгакова — тем более. Говорить о том, что все они «выросли» из работы в газете, не гнушались даже и критики самые прогрессивные — они видели в этом вполне простительную уступку официозу, позволяющую маргиналам эпохи конца 30-х – начала 50-х годов занять достойное место во вновь устанавливающейся в эпоху «раннего реабилитанса» иерархии. Белинков разрушал и эту — новую — иерархию. Его книга развеивала предрассудок «работы в газете», как и ряд других.

Под «задором» Шкловский понимал, я думаю, и эмоцию ненависти. Ненависть Аркадия Белинкова к стране Советов была сосредоточенной и неутихающе-яростной. Можно без всякого преувеличения сказать, что она не покидала его ни на минуту. Он без конца искал новые и новые формы ее выражения, и особенности его работы способствовали этой непрерывности.

Он объяснял мне, что у него всегда в машинке — чистый лист бумаги. Как только ему — чем бы он в этот момент ни был занят — приходит в голову фраза, абзац, удачное выражение, он подходит к машинке, пропускает две чистые строки — и печатает этот кусок текста. Потом, в процессе уже последовательной работы, он разрезал эти листы и обдумывал, в какое место текущей работы годится тот или иной абзац.

Его перо истекало сарказмом — он был основным художественно-риторическим средством Белинкова. К тому же это был редкий, почти не встречавшийся в русской публицистике. Со времен Салтыкова-Щедрина темперамент. Концентрация яда в его устных и письменных текстах была немыслимо высока. Конечно, приходят на ум некоторые знаменитые Русские журналисты, оказавшиеся после октябрьского переворота или поражения в гражданской войне вне России, но их накал ненависти и сарказма сохраняется на протяжении сравнительно узкого пространства фельетона; вспоминаются и отдельные страницы «Окаянных дней» Бунина, но в них гораздо больше задыхающейся ненависти, чем изощренного сарказма. У Белинкова и ненависти, и сарказма хватает на сотни страниц.

Последняя его книга многословнее предшествующих. Она, увы, сокращена в настоящем издании едва ли не на 150–200 типографских страниц, но и то трудно поручиться, что каждый открывший ее дочитает до конца. Непрерывное на протяжении сотен страниц обличение так же может утомлять, как и прекраснодушие. Но многословие было уже необходимо автору; оно было производным от его вцепчивости, от неутолимости и детальности его ненависти к деспотизму. Он убеждает читателя, что деспотизм «надо ненавидеть непрерывно, неутомимо, неумолимо, и не отвлекаясь ничем (! — М.Ч.). Не исправляйте его и не старайтесь войти в положение, не пытайтесь понять, не стремитесь простить, посмотреть на него по-новому, переосмыслить и переоценить. /…/ Необходимо пристально и пристрастно исследовать фашизм и его всемирные модификации, его пути и его героев, чтобы узнавать его под самым привлекательным именем». Не теряя запала и накала, он наступает на читателя, стремясь его убедить, что «если цветут фанатизм, ханжество, ненависть и самодовольство, если государство вмешивается в частную жизнь людей, если правит бесчеловечность, мстительность, сыск, кара и казни, если народу