Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша - Аркадий Викторович Белинков

во второй половине пятидесятых годов, быстро сформировался стиль, пользующийся официозным советским словом (привычно двусмысленным, нередко десемантизированным, переполненным эвфемизмами) в осторожно-антиофициозных целях (под девизом «бить врага его же оружием», опровергать ортодоксов, оснащенных цитатами из Ленина, — другими, более раритетными цитатами из него же); так рождалась двусмысленность второй степени. Приведем один из многочисленных ее образчиков — для уразумения предмета наших рассуждений сегодняшним читателем: «Исторической заслугой XX съезда КПСС было разоблачение культа личности./…/ Вождь был слугой народа, но, когда миллионы хозяев вставали при одном упоминании имени слуги, в этом было что-то очень чуждое тем демократическим традициям, в которых мы воспитаны революцией и советским общественным строем. /…/ Административный стиль руководства искусством не способствовал (вместо «подавлял». — М.Ч.) развитию индивидуального стиля художника. Упор Делался не на стиль, а на метод. /…/ Теперь уже ни для кого не секрет (обычный оборот тех лет! — М.Ч.), что наше театральное искусство переживает серьезный застой. Люди понимающие поговаривали об этом и раньше, но в период, когда принято было рассматривать наше движение на любом Участке только как сплошной победный марш без остановок и обсуждений, их быстро призвали к порядку» (в последней Фразе уже очевидна близость к тому обдуманно иронизирующему стилю, который Белинков отшлифует до сияния); это — отрывок из очень продвинутой, если воспользоваться постсоветским речением — калькой с английского, статьи А. Крона «Заметки писателя», появившейся в 1957 г. в также очень продвинутом альманахе «Литературная Москва», детище оттепели.

Рядом рождалось новое, прямое слово — главным и почти единственным его образцом стал язык очерка В. Померанцева «Об искренности в литературе», напечатанного в конце 1953 г. (Недаром Белинков так выделит этот очерк в книге об Олеше). Но этому слову не было суждено развиться. Только восемь лет спустя, уже не в очерке, а в литературе, возникнет неуклончивое, но остраненное сказом, то есть дистанцией от автора, слово повествователя «Одного дня Ивана Денисовича» — и обозначит, наконец, бесповоротно дважды (в 1940-е и в 1950-е) отсроченное начало нового, второго цикла развития отечественной литературы советского времени.

Но за два года до этого на дрожжах тыняновского слова в «Смерти Вазир-Мухтара» Белинков своим «Юрием Тыняновым» поднял отечественное печатное слово на еще одну ступень двусмысленности — ироническую.

Напомню, что именно во второй половине 50-х годов созревало открытие для многих пишущих о литературе: обнаруживалось, что можно писать с увлечением, с запалом — и не о том писателе, которого принято считать хорошим, а о том, которым ты непосредственно увлечен.

Были ли увлечены своим объектом те, кто писали до нас, вступивших в печатную жизнь в начале 60-х, о Павленко, Бабаевском, Панферове, Кочетове, писали в соответствии с давно принятым, детально разработанным в течение послевоенного семилетия — последнего этапа сталинского режима — регламентом? Об этом должны были бы рассказать они сами; можно предположить, что это была увлеченность совсем иного рода, чем у следующего за ними поколения. Немало людей заканчивает жизнь, не догадываясь о том, что такое любовь; так литературоведы 40–50-х годов имели совсем иные, чем Белинков, отношения со своим объектом.

Да, нужен был запал. Питать его могла только энергия рождавшегося сопротивления. Белинков сумел воплотить эту энергию в формируемом им способе повествования о страстно увлекавшем его предмете. Его изощренный — с двойным, тройным и более смыслом каждой фразы — стиль, сложившийся в первом издании книги о Тынянове и усложнившийся и обострившийся во втором (1965), не требовал от читателя полного досконального понимания; пожалуй, и не был на него наделен. Язык «Юрия Тынянова» был рассчитан не на понимание, а на воздействие, на заразительность зрелища разрушения догм, в том числе — и догматического стиля.

Что волновало в 1960 году читателей «Тынянова» — итээров и гуманитариев — в одинаковой, пожалуй, степени? Прежде всего — беспрерывное, на протяжении всего пространства книги не рвущееся, не опадающее, не перемежающееся пошлостями или пустотами напряженное размышление об избранном предмете. Какой редкостью была в те годы независимая мысль, весьма трудно сегодня объяснить.

Быть может, особенно сильным был эффект от этой книги в негуманитарной аудитории. Более или менее свободомыслящие инженеры, физики и химики наконец-то получили написанную современником-гуманитарием книгу, которую можно было читать (в течение пятнадцати послевоенных лет такой книги в отечественной печати не появлялось).

Подтекст, аллюзии, ирония с огромным спектром адресов и оттенков — все было обращено к посвященным, к способным понять. Это, во-первых, повышало самоуважение читателя. Оно подогревалось к тому же захватывающим чувством превозмогаемой опасности, ощущением, что вместе с автором ты, как понимающий тайну его замысла и стиля, до некоторой степени посвященный, морочишь редакторов, цензоров и прочих непосвященных — и объединяешься в этом с другими читателями, тебе неведомыми, но в процессе чтения становящимися твоими и автора сообщниками. И — как следствие — такое чтение, во-вторых, цементировало читательскую аудиторию в некую общность — зарождалась общественность, не существовавшая до середины 50-х годов, замененная еще в 20-е годы своим официозным антиподом — «советской общественностью».

Заслуга Белинкова в этом одном из важнейших общественно-культурных процессов «оттепели» — неоценима.

Слово книги о Тынянове оказалось, во всяком случае, на гребне письменной речи эпохи — оно сложно соотнеслось с беллетристической традицией, быть может, даже послужило катализатором для кристаллизации иронической прозы (которую возглавил В. Аксенов). Книга же об Олеше дописывалась тогда, когда ироническую прозу уже сменяла деревенская, когда в чести был пафос, когда вновь стремилось конституироваться прямое слово (Ю. Домбровский). И на многих страницах последней книги Белинков заговорит не зыблющимся, размывающим собственный смысл, но воздействующим (и очень сильно!) словом «Тынянова», а впрямую, от первого лица, с суровым пафосом пророка или трибуна — или, еще точнее, разящим словом политического памфлета, не столько иронического, сколько саркастического: «Я утверждаю, что нет таких обстоятельств, при которых душа была бы менее существенна, чем самые дорогие сорта колбасы».

С середины 60-х годов наша словесность (и литература, и литературоведение, и другие области гуманитарного знания) вновь расплелась на две плети, два потока.

Книга Белинкова об Олеше станет последней отчаянной попыткой воздействия (как в конце 50-х — книга о Тынянове — и каким сильным, каким стимулирующим оказалось это воздействие!) на отечественный печатный процесс, попыткой уничтожить границу между рукописным и печатным, между советским и западным печатными станками. Будто последняя волна перед отливом выплеснет на советскую отмель конца 60-х — в разгар «пражской весны», за несколько месяцев до наших танков на улицах Праги — два обломка этой книги в далеком от метрополии журнале «Байкал», и грохот этой волны разлетится по всем интеллигентским кухням огромной страны, а те,