Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков

в каникулярное время дети стремились в классы. Федор Модоров все годы обучения был лучшим учеником. «Вплоть до революции в школе хранились три его образцовые иконы: две в новгородском стиле, а одна в строгановском»[67]. Родители ожидали, что по окончании учебы сын поступит на работу к кому-нибудь из мстёрских хозяев-иконописцев, но житейские расклады перевернул случай.

Федор Модоров. Икона «Взбранной Воеводе». 1904. © Государственный Русский музей, Санкт-Петербург, 2024

В 1904 году Николай Евлампиев пригласил поработать на этюдах в Мстёре своих старых знакомых по учебе в Казани – студентов Императорской Академии Николая Фешинаo и Константина Мазинаo. Они поселились в деревне Акиншино, неподалеку от слободы. Изредка навещая Николая Евлампиева в школе[68], незаметно для себя они увлеклись занятиями с его воспитанниками. Федор Модоров вспоминал, как Николай Фешин обходил класс, присматриваясь к ученикам[69]. «После этого подсаживался к каждому и начинал объяснять недостатки. Брал уголь и простыми линиями ставил все на место»[70]. Сначала мальчишки не понимали Николая Ивановича, им казалось, что чужая рука портит их тщательную растушевку, но «после двух постановок… уверовали в Фешина и стали прежде всего строить форму предмета»[71]. Уже будучи взрослым, Федор сожалел, что не смог сохранить те отроческие опыты, «где рука Фешина была бы заметна»[72]. Молодые художники, один из которых учился у самого Ильи Репина, заинтриговали юных иконописцев. Они старались всюду их сопровождать: «…очень интересовались… хождениями на этюды и в свободное время гурьбой бегали за ними, сидели рядом»[73], наблюдая за работой[74]. В свою очередь, и гости Николая Евлампиева успели «вглядеться» в его учеников. Как вспоминал Константин Мазин, «некоторые выдавались большими способностями»[75]. Среди них он называет Федора Модорова[76]. Постепенно в общении с этими «способными» у студентов-академистов созрел лейтмотив. «Мы <их> сбивали с толку, – писал Константин Мазин, – уговаривая бросить школу и ехать в Казанскую или Пензенскую школу продолжать свое образование и не писать иконы»[77]. Разговоры ложились на благодатную почву: в воздухе Мстёры, Палеха и Холуя уже носился соблазн преодоления ремесленной колеи ради простора свободного художества. Начиная с передвижника Алексея Михайловича Коринаo, он укреплялся любым известием о каждом новом успехе на этом пути. Корины[78], Пашковы[79], Кириковы[80], Овчинниковы[81], Брягины[82], Бороздины[83], Модоровы[84] и многие другие дети «богомазов» мечтали выйти в живописцы. В своей мечте они опирались лишь на картинки из дешевых журналов, литографии и редкие рассказы взрослых, в которых загадочной, но привлекательной музыкой для них звучали имена трех-четырех «творцов»[85]. Искусство ассоциировалось в их воображении исключительно с несколькими доступными классическими образцами, а представление о художниках формировалось по какому-нибудь случайному личному впечатлению. Для Федора Модорова «роковой» стала встреча с Николаем Фешиным[86]. «Вот это заложило во мне любовь к живописи…» – кратко резюмировал он поворотный момент своей жизни[87].

Николай Фешин на этюдах. 1907–1908. Из архива А. Е. Кузнецова и П. В. Мелякова

В автобиографических текстах Модоров приводил две разные даты окончания Мстёрской иконописной школы: 1905 год[88] и 1906-й[89]. Самая ранняя брошюра о Модорове с текстом Михаила Порфирьевича Сокольниковаo, [90] и следующая за ней книга Ивана Михайловича Гронского[91] вовсе обошлись без фиксации этой вехи. А монография Дмитрия Осипова, сообщая, что «в 1906 году Федор Модоров окончил иконописную школу с отличием»[92], не основывается на документах, ссылаясь в качестве источника на самого художника. В датах Федор Александрович, к сожалению, был всегда нетверд – это очевидно при работе с его архивными материалами. Хотя «свидетельство» о выходе Модорова из учебной мастерской КПРИ не сохранилось[93], стоит согласиться с версией, что это произошло весной 1906 года[94]. Выпускной работой Модорова была большая храмовая икона Богоматерь Владимирская[95]. Федор вышел лучшим учеником, получив за успехи награду: недавно опубликованный труд Никодима Кондакова – первый том Лицевого иконописного подлинника «Иконография Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа»[96], [97]. Изданная in folio (в папке), работа Кондакова проиллюстрирована копийными изображениями подлинников, выполненных мстёрскими мастерами, работавшими в Москве: Г. О. Чириковымo, М. И. Дикарёвымo, В. П. Гурьяновымo, А. Я. Тюлиным[98]. С тремя из них судьба уже готовила Модорову встречу.

Н. П. Кондаков. Лицевой иконописный подлинник. Т. 1. Иконография Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа – награда Федору Модорову как лучшему выпускнику Мстёрской учебной мастерской КПРИ. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

На семейном совете возникли разногласия по поводу планов юноши идти в художники. Отец хотел, чтобы он остался в Мстёре, следуя испытанной дорогой[99]; мать поддерживала Федора в желании быть живописцем. Обсуждался вариант поступления в Казанскую художественную школу[100], – видимо, идея принадлежала Николаю Евлампиеву, не оставшемуся в стороне от решения ученика. «Отец не соглашался, но мать настояла», – рассказывал Федор Модоров об этом поворотном моменте спустя многие десятилетия[101], [102]. Сборы «в люди» были похожи на тысячи таких же расставаний: юноше сшили пальто на вырост, благословили и посадили в поезд.

Василий Павлович Гурьянов. Из архива автора

Поскольку денег на проживание и учебу родители дать не могли, дома решили, что Федор начнет работать и одновременно будет искать возможность учиться, если желание стать художником не остынет со временем. По-видимому, еще из Мстёры, через знакомых, договорились с Василием Павловичем Гурьяновым – самым известным из земляков, державших иконописные мастерские в Москве. Славу Гурьянов имел всероссийскую. Она основывалась на его личном авторитете «виртуоза в области личного письма»[103], на выдающихся результатах работы гурьяновской «фирмы», активности Гурьянова как публикатора древнерусских памятников, члена разнообразных научных институций и, наконец, на статусе придворного иконописца, поставщика Двора Его Величества. В 1905 году мастерская Гурьянова впервые осуществила расчистку рублевской «Троицы», а вскоре был опубликован отчет об этой работе[104]. Федор поступил к Василию Павловичу, когда следы события еще не остыли. На правах «почти очевидца» он написал в позднейшие времена, что на самом деле работу делал другой мастер, Гурьянов-де только осуществлял наблюдение[105]. Наверняка тут вмешались старые обиды: отношения новичка с хозяином сразу не заладились, и о Гурьянове потом Модоров, кажется, не сказал ни одного доброго слова. Быт и нравы в гурьяновской мастерской на Сухаревке[106] ничем не отличались от того, что было принято в Мстёре. Главной чертой уклада оставалась патриархальность: мастер – «отец», подмастерья и ученики – «дети». Гурьянов «с людьми