Любовные драмы сестёр Гончаровых - Лариса Андреевна Черкашина

class="p1">Екатерина Гончарова уезжала из отчего московского дома, верно, без сожаления и, как оказалось, навсегда. Да и родную калужскую усадьбу она покинула уже навеки. Непостижное разуму слово, в коем зашифрована сама вечность! Но о том Катеньке не дано было знать, милосердная судьба, по обыкновению, предпочла умолчать о своих намерениях.

Легко представить, как весела, как оживлённа была в те дни Катя, сколь радужным являлась ей будущность, и как торопила она младшую сестру с отъездом! Правда, сёстрам пришлось немного задержаться в Москве, пока Таша ездила с детьми в Ярополец – повидаться с маменькой.

Екатерина Гончарова. Неизвестный художник. 1820‐е гг.

Много позже нашлись любопытные записи, оставленные в доме на Никитской в том же 1834‐м:

«19 сентября. От г-на Пушкина к барышням с почты за письмо – 6 коп.»;

«21 сентября. От барышень к А.С. Пушкину по почте два письма – 78 коп.».

Право, ныне не копейки, а миллионы заплатить бы за те утраченные ныне письма Александра Сергеевича! Безвестные его послания Екатерине и Александре. Верно, трогательные, полные добрых пожеланий и надежд, коль и сёстры Гончаровы не замедлили ответить поэту.

В Северной Пальмире

Наконец, настал долгожданный день отъезда: растаяли в предутренней дымке московские заставы, промелькнули словно во сне полосатые вёрсты и почтовые станции долгой дороги.

И вёрсты, теша праздный взор,

В глазах мелькают, как забор.

Всё дальше и дальше знакомая Москва, всё ближе и ближе – неведомый Петербург… Как мечталось Екатерине Гончаровой поскорей увидеть дивную Северную столицу, как торопила она ямщика, усердно нахлёстывавшего лошадей!

Долгий путь позади, удивлённому взору Екатерины во всей красе явилась Северная Пальмира: невиданные прежде величественные дворцы и соборы, полные великолепия проспекты, набережные, обрамлённые чугунным кружевом, изящные мосты, переброшенные чрез каналы. Наконец-то дорожный экипаж въехал на Дворцовую набережную и остановился у подъезда внушительного каменного дома. Вот и адрес: «у Прачечного мосту на Неве в доме Баташова», что вскоре Екатерина будет указывать на конвертах, и где начнётся незнаемая ею и такая счастливая жизнь!

Новая квартира с видом на Неву и Петропавловский собор стоила поэту немалых хлопот, волнений, переговоров: в дом «господина Гвардии полковника и кавалера» Силы Андреевича Баташова Пушкин перебирался один.

Прежний владелец квартиры князь Пётр Вяземский с семейством отправился в Италию в надежде, что тёплый климат Средиземноморья, как заверяли медицинские светила, излечит его юную дочь, больную княжну Полину. Пушкин оповещал свою Наташу: «С князем Вяземским я уже условился. Беру его квартиру. К 10 августу припасу ему 2500 рублей – и велю перетаскивать пожитки; а сам поскачу к тебе».

И хотя квартира в баташовском доме стоила недёшево, шесть тысяч рублей ассигнациями в год, но выбора не было: семья стремительно разрасталась – вот и новоявленные петербурженки Екатерина и Александра переступили порог просторного жилища.

Петербургский дом Баташова «у Прачечного моста на Неве».

Фото Л.А. Черкашиной. 2009 г.

Весть о переменах в семье сына донеслась и до Пушкиных-родителей. В начале ноября 1834‐го они адресуют её в Варшаву дочери Ольге: «Наконец, мы получили известие от Александра. Наташа опять беременна. Ее сёстры вместе с нею и снимают прекрасный дом пополам с ними. Он говорит, что это устраивает его в отношении расходов, но несколько стесняет, так как он не любит отступать от своих привычек хозяина дома…»

Однако ж делать нечего, приходится и Пушкину чем-то поступаться ради спокойствия жены и будущего счастья родственниц: Коко и Азеньки.

Первые шаги в свете всегда трудны, и провинциальных барышень Гончаровых встретили в нём отнюдь не с распростёртыми объятиями. Эмоциональный отклик Екатерины, где она сравнивает себя и сестру с «белыми медведями», явившихся вдруг в столичных гостиных, живописует их положение в высшем обществе. Но совсем скоро сёстры уже не казались петербургским дамам и франтам ни «белыми воронами», ни «белыми медведями» – ведь они составляли чуть ли не одно целое с красавицей Натали Пушкиной. Снисходительная благосклонность к сёстрам-провинциалкам мадам Пушкиной стала почитаться хорошим тоном. Светское общество не вдруг, но приоткрыло двери барышням Гончаровым в желанный и такой многообещавший мир.

И если Москву называли ярмаркой невест, то Петербург, верно, считался Гостиным двором женихов. Но надежды на изменение судеб для обеих сестёр, на близкое замужество тают и меркнут подобно призрачным петербургским ночам.

Первая зима в Северной столице, по признанию Екатерины, не оправдала её заветных надежд, потому-то и показалась ей особенно скучной.

Стоит, верно, вспомнить предупреждение Пушкина, подтрунивавшего над матримониальными прожектами жены. «Ты мешаешь сёстрам, потому надобно быть твоим мужем, чтоб ухаживать за другими в твоём присутствии, моя красавица». А ведь то было сказано ещё до приезда сестёр Гончаровых в Петербург.

Однако очень уж скоро (явно не без содействия обеих тётушек Загряжских: престарелой Натальи Кирилловны и Екатерины Ивановны, весьма уважаемых при дворе и имевших там большое влияние) Катенька Гончарова прикрепила к корсажу придворного платья шифр с вензелем императрицы Александры Фёдоровны.

По традиции сама государыня вручала заветный шифр своим новоиспечённым фрейлинам. «Быть пожалованной шифром», – золотым, усыпанным бриллиантами особым знаком отличия, – о, это заветная мечта многих-многих русских барышень! Драгоценная брошь являла собой инициал императрицы: заглавную букву «А», сверкавшую бриллиантами и увенчанную стилизованной короной. Фрейлинский шифр или вензель полагалось носить на банте цвета Андреевской голубой ленты на левой стороне корсажа платья.

Прежде, до царствования Екатерины Великой, фрейлинских вензелей не было: придворные дамы жаловались осыпанными бриллиантами портретами-миниатюрами своих государынь. Не обошёл вниманием историю шифра в России и Александр Сергеевич: «При Елисавете было всего три фрейлины. При восшествии Екатерины сделали новых шесть – вот по какому случаю. Она, не зная, как благодарить шестерых заговорщиков, возведших её на престол, заказала шесть вензелей, с тем, чтоб повесить их на шею шестерых избранных. Но Никита Панин отсоветовал ей сие, говоря: “Это будет вывеска”. Императрица отменила своё намерение и отдала вензеля фрейлинам».

Так что в декабре 1834 года на придворном платье свояченицы поэта Коко (фрейлины императрицы и великих княгинь облачались в платья красного цвета, фрейлины же великих княжон – голубого) заиграл драгоценными искорками заветный вензель.

Портрет фрейлины императрицы Александры Фёдоровны. В такой придворный наряд была облачена и Екатерина Гончарова

«Тётушка была так добра сделать мне придворное платье, а это стоит 1900 рублей, я просто счастлива, что она пришла мне на помощь, потому что не знаю, как бы я осмелилась