Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

Он сжал чашку. Чай был уже холодный.

— Ты всегда так умела.

— Как?

— Бить в точку и делать вид, что это медицина.

Света вздохнула.

— Я не хочу тебя бить. Я хочу, чтобы ты наконец сделал хоть что-нибудь до того, как жизнь придёт с ломом.

— Уже пришла, — сказал он. — В четыре семнадцать.

Света посмотрела на него внимательнее.

— Что случилось ночью?

И вот тут можно было рассказать нормально. Про руку. Про сердце. Про страх. Про пол. Про кружку. Про то, как он полз к телефону и увидел своё идиотское напоминание. Можно было сказать: Свет, мне страшно. Я правда не знаю, что со мной. Мне кажется, я не живу, а просто тяну время между будильниками. Но Андрей не умел так с первого раза. Честность была для него как холодная вода: он сначала долго трогал её пальцем, морщился, шутил, уходил, возвращался, а потом всё равно не лез.

— Да ничего, — сказал он. — Старость. Пальто. Кофе напал.

Света убрала бумаги обратно в папку.

— Завтра поедешь в квартиру.

— Завтра работа.

— Сегодня врач?

Он поднял глаза.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что у тебя лицо человека, который наконец записался к врачу и уже ищет способ отменить.

Он рассмеялся. Настояще, коротко, без защиты. Света тоже почти улыбнулась, но остановилась.

— Андрей, — сказала она тише. — Я не твоя жена. Я больше не могу быть человеком, который помнит за тебя твою жизнь.

Эта фраза вошла не сразу. Сначала он услышал только «не твоя жена», хотя знал это год. Потом «не могу». Потом «помнит за тебя». И стало так неприятно, будто кто-то открыл окно в комнате, где он много лет хранил грязное бельё под видом философии.

— Я понял, — сказал он.

— Нет, — сказала Света. — Ты часто говоришь «я понял», когда просто хочешь закончить разговор.

Он опустил глаза. На столе лежала крошка. Маленькая, упрямая. Андрей раздавил её пальцем.

— Ладно, — сказал он. — Завтра поеду.

— Сегодня.

— Свет.

— Сегодня. После врача. Хотя бы возьми ключи и посмотри, что там. Не разбирай всё. Не геройствуй. Просто зайди.

Она достала из сумки связку ключей. На кольце висел старый брелок — пластиковый домик с потёртой крышей. Андрей узнал его. Этот брелок был у отца. Когда Андрей был маленький, он любил щёлкать дверцей этого домика, там внутри была крохотная пустота, куда можно было спрятать бумажку. Отец однажды сказал: «Не ломай. Это не игрушка». И всё. Обычная фраза. Обычный день. Но Андрей почему-то запомнил, как убрал руку, как стало стыдно за интерес к дешёвой пластмассе, как отец взял ключи и положил их на верхнюю полку, туда, где детскому любопытству не полагалось жить.

Света положила ключи на стол между ними.

— Ты можешь злиться на меня, — сказала она. — Это проще, чем ехать туда.

— Я знаю.

— Опять «знаю».

— А что мне говорить?

— Правду.

Он посмотрел на ключи. Пластиковый домик лежал крышей вверх. Пустой маленький дом. Смешно, Господи. Даже брелок у отца был лучше организован, чем Андрей.

— Я боюсь, — сказал он.

Света не сказала «не бойся». За это Андрей мог бы почти снова её полюбить. Она просто кивнула.

— Я тоже боялась, когда уходила от тебя.

Он поднял глаза.

— Меня?

— Нет. Того, что останусь.

Они сидели молча. В кафе гремела посуда. Кто-то смеялся у стойки. Официантка ругалась с кофемашиной. Жизнь вокруг них была ужасно занята собой и поэтому казалась бессмертной.

Света встала.

— Напиши, когда зайдёшь в квартиру.

— Чтобы ты проверила?

— Чтобы я знала, что ты не соврал себе.

Она ушла. Андрей остался с холодным чаем, ключами и папкой, которую она оставила ему на столе. Через десять минут он вышел из кафе и пошёл не в офис, а в сторону метро. На телефон пришло сообщение от Алины: «Роман Игоревич спрашивает, где ты». Потом от Романа Игоревича: «Андрей, жду правки». Потом от матери: «Ты живой вообще?»

Он хотел ответить всем. Каждому свою маленькую ложь. Но не ответил никому.

В метро он стоял у двери и смотрел на своё отражение в тёмном стекле. Поезд летел по тоннелю. Лица пассажиров качались рядом с его лицом: женщина с пакетом, парень в наушниках, старик с газетой, девочка с огромным рюкзаком. Все отражения были полупрозрачные, будто люди уже начали исчезать, но ещё не заметили.

Квартира отца находилась в старом доме возле парка, где Андрей в детстве катался на велосипеде и однажды разбил колено так сильно, что кровь текла в ботинок. Тогда отец не стал жалеть. Он сказал: «Мужчина должен смотреть под ноги». Андрей потом много лет смотрел под ноги. Так много, что почти перестал видеть небо.

У подъезда пахло сыростью и кошками. Дверь открылась не с первого раза. Лифт был старый, с коричневыми стенками, исписанными ножом. На пятом этаже Андрей вышел и остановился перед дверью. Номер 47. Латунные цифры потускнели. Коврика не было. Отец всегда говорил, что коврики собирают грязь. Грязь, конечно, всё равно собиралась, просто без коврика, свободно, демократично.

Андрей достал ключи. Рука вспотела. Пластиковый домик на брелоке ударился о дверь. Тихий стук. Как будто кто-то изнутри ответил.

— Ну здравствуй, — сказал Андрей.

Он вставил ключ. Повернул. Замок щёлкнул тяжело, с укором.

Дверь открылась, и запах ударил сразу. Старые обои, пыль, закрытые окна, лекарства, книжные страницы, немного табака, хотя отец бросил курить ещё до Андреева рождения, и что-то ещё — сухое, горькое, мужское. Запах человека, который всю жизнь молчал, а потом умер, оставив вместо объяснений воздух.

В прихожей висела куртка. Серая. Та самая. Под ней стояли тапки. Аккуратно, носками к двери. Будто отец вышел на минуту и сейчас вернётся, недовольный тем, что Андрей опять стоит и мнётся.

— Пап, — сказал Андрей неожиданно для себя.

Слово упало в квартиру и не разбилось. Просто осталось лежать.

Он прошёл внутрь. Свет не включался. Или лампочка перегорела. Или он не туда нажал. В полутьме вещи выглядели живыми и обиженными. На кухонном столе стояла чашка. В раковине тарелка. На холодильнике магнит с Волгой. Отец ни разу не был на Волге, насколько Андрей помнил. Может, кто-то подарил. Может, отец собирался. У всех были свои неслучившиеся