Леди Макбет Мценского уезда - Николай Семенович Лесков

мне были даны превосходным христианином. Это был орловский священник Остромыслений – хороший друг моего отца и друг всех нас, детей, которых он умел научить любить правду и милосердие. Я не рассказывал товарищам ничего о том, что произошло с нами в рождественскую ночь у Селивана, потому что во всем этом не было никакой похвалы моей храбрости, а, напротив, над моим страхом можно было посмеяться, но я открыл все мои приключения и сомнения отцу Ефиму.

Он меня поласкал рукою и сказал:

– Ты очень счастлив; твоя душа в день Рождества была – как ясли для святого Младенца, который пришел на землю, чтоб пострадать за несчастных. Христос озарил для тебя тьму, которою окутывало твое воображение – пусторечие темных людей. Пугало было не Селиван, а вы сами, – ваша к нему подозрительность, которая никому не позволяла видеть его добрую совесть. Лицо его казалось вам темным, потому что око ваше было темно. Наблюди это для того, чтобы в другой раз не быть таким же слепым.

Это был совет умный и прекрасный. В дальнейшие годы моей жизни я сблизился с Селиваном и имел счастье видеть, как он у всех сделался человеком любимым и почетным.

В новом имении, которое купила тетушка, был хороший постоялый двор на проезжем трактовом пункте. Этот двор она и предложила Селивану на хороших для него условиях, Селиван это принял и жил в этом дворе до самой своей кончины. Тут сбылись мои давние детские сны: я не только близко познакомился с Селиваном, но мы питали один к другому полное доверие и дружбу. Я видел, как изменилось к лучшему его положение – как у него в доме водворилось спокойствие и мало-помалу заводился достаток; как вместо прежних хмурых выражений на лицах людей, встречавших Селивана, теперь все смотрели на него с удовольствием. И действительно, вышло так, что как только просветились очи окружавших Селивана, так сделалось светлым и его собственное лицо.

Из тетушкиных людей Селивана особенно не любил лакей Борисушка, которого Селиван чуть не задушил в ту памятную нам рождественскую ночь.

Над этой историей иногда подшучивали. Случай этой ночи объяснялся тем, что как у всех было подозрение – не ограбил бы тетушку Селиван, так точно и Селиван имел сильное подозрение: не завезли ли нас кучер и лакей на его двор нарочно с тем умыслом, чтобы украсть здесь ночью тетушкины деньги и потом свалить все удобнейшим образом на подозрительного Селивана.

Недоверие и подозрительность с одной стороны вызывали недоверие же и подозрения – с другой, – и всем казалось, что все они – враги между собою и все имеют основание считать друг друга людьми, склонными ко злу.

Так всегда зло родит другое зло и побеждается только добром, которое, по слову Евангелия, делает око и сердце наше чистыми.

Глава двадцать первая

Остается досказать, отчего же, однако, с тех пор, как Селиван ушел от калачника, он стал угрюм и скрытен? Кто тогда его огорчил и оттолкнул?

Отец мой, будучи расположен к этому доброму человеку, все-таки думал, что у него есть какая-то тайна, которую Селиван упорно скрывает.

Это так и было, но Селиван открыл свою тайну одной только тетушке моей, и то после нескольких лет жизни в ее имении и после того, когда у Селивана умерла его всегда болевшая жена.

Когда я раз приехал к тетушке, бывши уже юношею, и мы стали вспоминать о Селиване, который и сам незадолго перед тем умер, то тетушка рассказала мне его тайну.

Дело заключалось в том, что Селиван, по нежной доброте своего сердца, был тронут горестной судьбою беспомощной дочери умершего в их городе отставного палача. Девочку эту никто не хотел приютить, как дитя человека презренного. Селиван был беден, и притом он не мог решиться держать у себя палачову дочку в городке, где ее и его все знали. Он должен был скрывать от всех ее происхождение, в котором она была неповинна. Иначе она не избежала бы тяжких попреков от людей, неспособных быть милостивыми и справедливыми. Селиван скрывал ее потому, что постоянно боялся, что ее узнают и оскорбят, и эта скрытность и тревога сообщились всему его существу и отчасти на нем отпечатлелись.

Так, каждый, кто называл Селивана «пугалом», в гораздо большей мере сам был для него «пугалом».

Примечания

Леди Макбет Мценского уезда

С. 19. Река Ту́скарь протекала в Орловской по границе с Курской губернией.

С. 21. Киево-Печерский патерик – памятник древнерусской литературы XIII в.

Ле́жень – лежачее бревно, брус.

Скры́ня – здесь: ближайшая к плотине часть мельничного пруда.

С. 22. Што́фная шубочка – т. е. из штофа, плотной шелковой ткани.

Пуд – старинная русская мера веса, равная 16,4 кг.

Пихте́рь (обл.) – корзина, кошель.

С. 23. Фунт – старинная русская мера веса, равная 409,5 г.

С. 25. Мерка – сосуд, вмещающий пуд зерна.

С. 26. Ана́фему можно понимать в широком смысле как проклятие. Значит треклятая, проклятущая.

С. 30. А́спид – злобный человек (бран.).

С. 31. Верста – старинная русская мера длины, равная 1,06 км.

С. 55. Пунсо́вый – ярко-красный.

Киса́ – кожаный мешок.

С. 56. Городской голова – председатель городской думы, т. е. выборного городского совета.

С. 59. Чавре́ть – чахнуть, сохнуть.

С. 60. Обмо́гаться – оправляться от болезни.

С. 63. Феодор Стратила́т – христианский святой, распятый за веру (319 г.).

С. 67. Ре́гент – дирижер церковного хора.

Те́нор – мужской голос с мягким тембром.

В Орловской губернии певчие так называют форшляги. (Прим, автора,) Варшлаки, или форшла́ги – мелодическое украшение.

С. 68. На́нка – прочная хлопчатобумажная ткань.

С. 69. Пядь – старинная русская мера длины, равная расстоянию между концами растянутых большого и указательного пальцев.

С. 71. Пестряди́нный – из грубой льняной или хлопчатобумажной ткани из разноцветных ниток.

У́ндер – первый военный чин, после звания рядового или ефрейтора.

С. 72. Четвертачок, четвертак – серебряная монета в четверть рубля, 25 копеек.

С. 76. Чепу́ритъся (диал.) – прихорашиваться.

С. 77. Гри́вна – десять копеек.

С. 82. Библейский праведник Иов подвергся страшным испытаниям, но не хулил Бога. Терзаемый муками, Иов возгласил: «Погибни день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: зачался человек». (Библия. Книга Иова, III, 3).

Стихотворение Якова Полонского «Вызов» (1844 г., опубл. 1845 г.) было положено на музыку дважды: Петром Булаховым (1856 г.), а затем Александром Даргомыжским (1858 г.).

С. 87. Баго́р – шест с металлическим крюком и острием.

Плоти́ца, или плотва, – рыба из семейства карповых.

Однодум

С. 88. Прика́зного рода – из рода государственных служащих.

Имеется в виду «Всеобщий