Босс и мать-одиночка в разводе - Арина Арская

— Господи! — рявкает с крыльца моя мама и оглядывается на нас. — Чего встали, как истуканы? Пошли в дом чай пить. И без возражений!

— Герман, — шепчу я, и губы мои дрожат. — Это… невозможно.

Герман резко, почти рывком, поддается в мою сторону. Он сгребает меня в охапку, прижимает к своей груди так сильно, что зеркальце выскальзывает у меня из пальцев и падает в траву. Он прижимается щекой к моему виску, и его шепот обжигает кожу.

— Как же я люблю тебя.

И тихо, как мантру, повторяет, пока мама заносит Бусю в дом, а Казанова почтительно ждет у порога:

— Люблю. Люблю тебя.

Эпилог

Я сладко потягиваюсь на огромной кровати. Какой хороший у меня был послеобеденный сон.

Сквозь полупрозрачные шторы пробивается полуденное солнце, рисуя на паркете золотые блики. Из коридора доносится довольный детский лепет.

Дверь бесшумно открывается, и в комнату входит мой муж. Мой Герман. В его сильных, таких надежных руках, наш Вовчик — очаровательный карапуз с моими серыми глазами и суровым папиным взглядом.

Малыш, увидев меня, радостно агукает, пускает пузырь и тянет ко мне пухлые ручки.

— Наша мама проснулась, — голос Германа низкий, бархатный, от него по коже всегда бегут мурашки.

Я забираю Вову, прижимаю к груди и целую его в макушку, вдыхая этот божественный запах малышка — молока, чистоты и присыпки..

— Ты же мой сладкий кусочек счастья, — расплываюсь я в улыбке.

Герман присаживается на край кровати, его вес заставляет матрас прогнуться. Он обнимает нас обоих, и его губы касаются моего виска. Его дыхание щекочет кожу.

— Люблю тебя, — шепчет он так тихо, что слова едва долетают до слуха, но отзываются громким эхом в самом сердце.

— Не слышу, — кокетливо жмурюсь, притворяясь обидчивой. — Что ты сказал?

Он смеется — низко, по-медвежьи. Он целует меня уже в губы — быстро, но жарко.

— Люблю тебя. Больше жизни.

Это его десятое признание за сегодня.

Я хохочу, и Вовка, подхватив настроение, весело лопочет что-то на своем. Вот он, мой момент абсолютного, простого, такого домашнего счастья.

Оглядываю нашу спальню. Она огромная, светлая, с панорамными окнами, выходящими в сад.

После нашей с Германом шумной, веселой свадьбы, на которой плясали и мои коллеги-бухгалтерши, и его чопорные партнеры, он перевез нас всех — меня, Сашку, Бусю и верного Казанову — в этот большой дом в пригороде.

В тот же день он, ухмыляясь как мальчишка, объявил, что выкупил два соседних участка — для Аркаши с Юлькой и для Макара с Анфисой.

Чтобы все были рядышком. И, что удивительно, никто не был против.

Свадеб за последний год у нас было целых три. Сначала наша с Германом — размашистая, громкая, на которой яростно отплясывал весь отдел аналитики и бухгалтерия.

Потом, через пару месяцев, под венец пошли Аркаша и моя Юлечка. А еще через три месяца мой упрямый Макар повел к алтарю ту самую стервозную Анфису.

Да-да, Герман оказался прав.

Мой сын сумел приручить эту колючую, ядовитую розу. Познакомились они лично на нашей свадьбе.

Анфиса, как и полагается, тогда кидалась колкостями, остротами и откровенно хамила всем подряд — мне, Герману, гостям, бедным официантам...

Макар не выдержал, подошел к ней «побеседовать о ее претензиях к миру». Она и его попыталась пробить своим ледяным хамством, но он не дрогнул. Совсем. Наоборот, он был очарован.

Помню, как ее надменное личико сначала выразило удивление, потом растерянность. А затем... в разговоре с Макаром она затихла, и на несколько секунд я увидела в ней нежную и испуганную девочку, которая лишь отчаянно хочет казаться сильной.

На свадьбу Аркаши и Юли они пришли уже парой.

С Анфисой у нас первые месяцы были отношения более чем натянутыми. Я — вторая жена его отца, а она, по женской солидарности и из любви к своей маме, должна была видеть во мне врага. Но все изменила сама Марго.

В один из дней “королева Марго” представила детям богатого итальянца, Марко.

С ним она познакомилась на курорте, куда рванула в день нашей с Германом свадьбы. Поездку ей, кстати, организовал сам Аркадий. И вот она, сияющая и смущенная, представляет своего вальяжного итальянца, недавно овдовевшего и, кажется, влюбленного в нее без памяти.

И как только это произошло, Анфиса... отпустила. Отпустила свою неприязнь ко мне.

Мы не просто перестали враждовать — мы неожиданно подружились.

А потом и сама Марго, в своем неизменно высокомерном стиле, заявилась ко мне на «серьезный разговор» и сказала: «Спасибо, что встретилась на пути Германа. Иначе я бы никогда не познала прелестей итальянской любви».

Мы больше не были врагами.

На всех свадьбах наших детей она блистала рядом с Марко, произносила самые пафосные тосты и веселилась громче всех. А после торжества Макара и Анфисы и вовсе укатила в Италию, пообещав стать «самой лучшей итальянской бабушкой».

Так и распределили: я буду русской бабушкой для наших внуков, а она — итальянской.

Мои родители и чопорные родители Германа... это отдельная история. Его мать, вся в бриллиантах и дорогом шифоне, и моя мама, пахнущая укропом и свежими пирожками, нашли общий язык.

Мама часами может рассказывать о рассаде, а свекровь — о новой коллекции итальянских скатертей. И они слушают друг друга! Искренне! Теперь они неразлучные подружки и периодически устраивают нам с Германом совместные воспитательные сеансы.

А уж как отгуляли все три свадьбы мои подруги-коллеги! Галка, Лена и Карина теперь на каждом углу рассказывают мою историю, уверяя всех одиноких подруг, что и в сорок пять можно встретить принца, а в сорок шесть — родить от него мальчика. Да, Вовка стал нашим сладким сюрпризом. Серьезный карапуз, который вместо криков выражает негодование громким кряхтением и суровым взглядом — вылитый папа.

Я боялась, что Сашка заревнует, но зря. Мой бунтарь оказался образцовым старшим братом. Помню, как он, качая на коленях Вовку, с невозмутимым видом заявил Герману:

— Я считаю, что будет странно, если Вовка будет звать тебя папкой, а я — дядей Германом.

Герман замер посреди кухни с кружкой кофе у рта.

— И что ты предлагаешь? — осторожно спросил он.

— Не предлагаю. Решил, — отчеканил Сашка. — Тоже буду звать тебя папой. Тогда у мелкого будет меньше вопросов и душевных травм.

Герман потом признался, что в тот момент у него сердце замерло. В тот день он вновь стал отцом. Теперь у него целых три сына.