«Мне выпало счастье быть русским поэтом…» - Андрей Семенович Немзер

тому, как мы с Юрием Левитанским приехали в Кишинев и жили бедно и весело в гостинице “Кишинеу”. Емельян Буков ‹…› позвал нас в сомнительный дом ресторанного лабуха (велик соблазн отождествить его с Игнатом. – А. Н.), где мы пили до полночи. Светало, когда мы возвратились в свой номер ‹…› Я вспомнил милый голос телефонистки гостиничного коммутатора. Поднял трубку, и мы проговорили до утра. Это была восемнадцатилетняя Анна Ковальджи. В тот раз я ее не увидел. Получил лишь фотографию и букет роз в день рождения. Я разыскал ее через пять лет. Она была уже замужем ‹…› Анна явилась в стих как претворенное воспоминание» [Медведева, 1990].

Эта история прежде претворилась в стихотворение «Был вечер, полный отвращенья…» (при жизни Самойлова не печаталось), где эпизод телефонного разговора (контакта душ) опущен, но описано предшествовавшее ему соловьиное пение (традиционная метафора как поэзии, так и безоглядной любви), услышанное ночью после пошлого застолья:

В нем (голосе соловья. – А. Н.) только страсть. В нем нет порыва,

В нем только суть, в нем только страсть.

Но этот голос нам на диво

В ту ночь не дал нам запропасть.

Та ночь была началом ритма,

Началом Анны и любви

И выходом из лабиринта,

Нить Ариадны – соловьи.

Зачем, зачем в ту ночь святую

Я не поверил, что спасен,

Что полюбил, что существую,

Что жив, что все это не сон.

[495]

Случай кишиневский (как мы понимаем, сопоставив «Был вечер, полный отвращенья…» с заметкой о «Пестеле, поэте и Анне» и двумя стихотворениями об Игнате, где давняя история, впрочем, сильно трансформирована) здесь зашифрованно соотнесен со случаем таллинским, о котором мы знаем по «Названьям зим», сокровенным – напечатанным тоже лишь посмертно – «Двум стихотворениям» с посвящением Только тебе [488] и поденным записям начала 1965 года. Дважды поэт, оказавшись в чужих – «экзотических» – городах, находящихся на разных краях империи, встречает избранницу и переживает высший миг, за которым следуют сомнения: строфа «Был день рожденья, поезд, розы, / И страх – она не та, не та… / И снова ритм вагонной прозы: / Та-та, та-та, та-та, та-та» [495], безусловно, если отвлечься от «дня рождения» и «роз», запечатлевает оба возвращения в столицу. В первый раз дар судьбы был отвергнут, во второй – принят, что в рамках стихотворения предстает трагической ошибкой: «И вот вокруг – чужие люди, / И Анны больше не найдешь. // И все уже невозвратимо. Нет Анны и ушли года» [495]. Не имея ни желания, ни возможности исследовать психологическое состояние Самойлова 10 сентября 1967 года (дата стихов о «соловьиной ночи») и обусловившие его обстоятельства, заметим, что выбор поэта был окончательным, а «Анна соловьиная» возникает в его стихах в паре с неназванной, но присутствующей «Анной зимней».

Допуская присутствие тени Анны Ковальджи в стихах о Пушкине и Пестеле (пение незримой Анны, в которое претворилась «телефонная» речь прототипа; поскольку замысел формировался долго, естественно предположить, что Кишинев – историческое место действия – вызвал ассоциации с гостиничной телефонисткой, а не наоборот), до́лжно подчеркнуть: другая Анна здесь играет не меньшую, а большую роль. В «Пестеле, поэте и Анне» нет и намека на утрату, хотя бы будущую, – Пушкин влюблен и счастлив. (То, что исторический Пушкин не женился на кишиневской певунье, к миру стихотворения касательства не имеет, ибо эту Анну и эту любовь придумал Самойлов.) Потому персонажи и «заговорили о любви» [151] – единственный пункт, где автор не раскрывает возможные смыслы известной записи от 9 апреля 1821 года [Пушкин: VIII, 16][31], но фантазирует.

Вымысел, впрочем, подкреплен цитатным ходом: фрагмент от «Разговор был славный…» до «заговорили о любви» с упоминаниями «Кавказа» и «Данта» варьирует обращенные к Кюхельбекеру строки «19 октября»: «Поговорим о бурных днях Кавказа, / О Шиллере, о славе, о любви» [Пушкин: II, 246].

Замена «Шиллера» «Дантом» превращает просто поэта в поэта-изгнанника и привносит важные ахматовские коннотации, мерцающие уже в строках: «…говорили о Ликурге, / И о Солоне, и о Петербурге» [151]. Смежность Ликурга и Солона, установивших законы аристократической Спарты и демократических Афин, в равной мере противостоящих деспотизму Петербурга, логична, их жизнеописания – с соответствующими римскими парами – следуют у Плутарха друг за другом. Кажущаяся неожиданной рифма на деле едва ли не навязана языком в силу низкой рифменной валентности имени северной столицы. К примеру, она есть в заведомо неизвестных Самойлову в пору работы над «Пестелем…», ибо опубликованных позднее, неподцензурных стихах Вяземского: «Я Петербурга не люблю, / Но в вас не вижу Петербурга / И Шкурина, Невы Ликурга, / Я в вас следов не признаю» [Вяземский: 220], впервые: [Гиллельсон: 274]. Однако самойловский перечень напоминает и строки «Поэмы без героя», где говорится о «главном», «поэте вообще»: «Ты железные пишешь законы, / Хаммураби, ликурги, солоны / У тебя поучиться должны» – с издевательским «примечанием редактора» к именам: «законодатели» [Ахматова: I, 288, 307]. Поэт у Ахматовой выше любых законодателей. Потому и у Самойлова поэт (так в названии; в тексте он семикратно назван по фамилии и в последний раз – по расставании с собеседником, то есть в момент приближения к Анне – интимно, по имени) выше сочинителя «Русской правды», номинируемого только по фамилии. Единство поэта и Анны благословляется ее тезкой.

Не менее значимо, что Анна предстает в домашне-хозяйственной ипостаси; уже в первых строках она не только поет, но и шьет или вышивает [150]. Ее пение неотделимо от домашних запахов, за которыми встает картина патриархальной и счастливой, материально-плотской, буколической жизни: «И пахнул двор соседа-молдавана / Бараньей шкурой, хлебом и вином» [151]. Нам явлен идеальный образ того дома, о котором Самойлов мечтал в январе 1965 года. В «Пестеле, поэте и Анне» нет места тревоге и рефлексии, а душевное состояние героя («И жизнь была желанна» [152]) естественно проецируется на автора.

Дом в Опалихе, который посещает «ночной гость» (на место действия указывает строка «Красногорские рощи спят» [196]), есть тот самый дом, чаянья о котором отразились в дневниковых записях начала 1965 года. Из них следует, что поэт видел свой будущий дом «многонаселенным». Так и получилось: в дневниках Самойлова (и опалихинского, и пярнуского периодов) постоянно возникают записи о гостях, часто остающихся в доме не на один день. Тема эта подробно разрабатывалась в первой редакции «Ночного гостя». «На диване / Тоже спит под шкурой бараньей (не пустая отсылка к «Пестелю, поэту и Анне». – А. Н.) / Как сурок, артист Рафаил» (в зачеркнутом варианте: «[Спит мой приятель, / Как сурок, артист Рафаил»] – персонаж легко идентифицируется с артистом-чтецом Рафаэлем Клейнером. «Спит домашняя пифия Нюра, / Спит природа, то есть натура» [597]. Строка о Нюре (вероятно, поэт Анна Наль) утверждала доминирование Анны (по сути, а не по имени!), противополагая бытовую номинацию – высокой, а сниженные («домашняя пифия») видения – вещим снам. Скрытая