Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

а общая оценка данных событий свидетелями на процессе по реабилитации. Для них самым главным являлся их удивительный или даже чудесный характер. Собственно, они и описывались как последовательность чудес, выступая, таким образом, структурообразующим элементом рассказов очевидцев. Наиболее показательным в данном случае являлось свидетельство графа Дюнуа, который начинал свой рассказ с утверждения о том, что все военные свершения Жанны происходили по Божественному провидению, и полностью отрицал их человеческое происхождение[923]. В изложении Дюнуа вся военная карьера девушки, которой он был свидетелем, представляла собой череду сбывшихся пророчеств: от описания внезапного изменения ветра при приближении французского войска к Луаре он переходил к моменту отправки письма Жанны англичанам, в котором она обещала одержать над ними победу под стенами Орлеана, после чего французы действительно стали побеждать, взяли главный укрепленный форт города Турель, захватили города в долине Луары, разгромили противника при Пате, взяли Труа и вошли в Реймс, где состоялась коронация дофина Карла[924]. По той же схеме, когда любое удачное действие Девы оказывалось заранее ею предсказанным, а потому заслуживало определения «чудо» (miracle), строились и рассказы других соратников девушки: Гобера Тибо, герцога Алансонского, Жана Пакереля, Симона Шарля[925]. Понятие «чудо» являлось для них определяющим, отсылая прямо или косвенно к Божественному характеру миссии Жанны и к справедливому характеру предпринятых ею действий.

Для усиления эффекта реальности во многих показаниях, касавшихся военных кампаний Девы, при записи была сохранена ее прямая речь: собственные слова героини, якобы произнесенные по тому или иному поводу, должны были вызывать у читателей и слушателей больше доверия, нежели воспоминания очевидцев событий. Таким образом, описание каждого следующего поступка девушки предварялось отсылкой к заявлению, сделанному ею ранее. Так, прибытие французского войска в Орлеан, по свидетельству графа Дюнуа, выглядело следующим образом: «Тогда Жанна сказала: “Я принесу вам самую лучшую помощь, какую только получал когда-либо воин или город, помощь Царя Небесного. Однако он помогает не из любви ко мне: помощь идет от Господа, Который сжалился над Орлеаном и не потерпит, чтобы тело герцога Орлеанского и его город захватили враги”»[926]. Точно так же Дюнуа описывал участие девушки в королевском совете, на котором решался вопрос, следует ли продолжать переговоры с жителями Труа, не желавшими открывать Карлу ворота города: «Дева явилась на совет и произнесла следующие слова или похожие: “Благородный дофин, прикажите своим войскам осадить Труа, не прибегая более к переговорам, ибо, во имя Господа, не пройдет и трех дней, как я введу Вас в этот город”»[927]. Наконец, сдаче Реймса предшествовало, по мнению Симона Шарля, очередное пророчество: «Жанна сказала ему (дофину. – О.Т.): “Не бойтесь ничего, ибо жители Реймса выйдут Вам навстречу”; и прежде чем войска приблизились к городу, его жители сдались»[928].

Cтоль активное использование концепта чуда в показаниях свидетелей на процессе 1455–1456 гг. особенно ясно дает понять, что в данном случае мы имеем дело со следованием агиографическому канону, причем в той его форме, которая стала основной в XV в. Несмотря на всю конвенциональность житийной литературы, в ее развитии присутствовал один важный переломный момент, о котором следует помнить. В XIV–XV вв., когда к святым стало возможно причислять не только мучеников первых веков христианства, но и людей, умерших недавно, процедура канонизации усложнилась. Отныне внимание обращалось не только на соответствие репутации и образа жизни кандидата более ранним примерам, но и на некоторые индивидуальные черты, позволяющие судить о его исключительности, выделявшей его на фоне прочих людей и, таким образом, превращавшей его в святого. К этим частным особенностям в первую очередь относились чудеса, совершенные человеком при жизни, – прежде всего его пророчества, называемые иногда в материалах канонизационных процессов miracula miraculosa[929].

Подобные изменения были связаны в первую очередь с особенностями восприятия официальными церковными властями религиозных мистиков. От полного неприятия профетизма был сделан шаг в сторону его признания, подразумевавшего, однако, более тщательную проверку каждого кандидата. Именно для этого и была создана доктрина discretio spirituum, без которой не мог состояться ни один подобный процесс. Концепт чуда, уподоблявшегося в агиографическом каноне поучительному примеру (exempla), являлся отныне тем маркером, который позволял судить об истинной (или ложной) святости того или иного человека, а также свидетельствовал об определенной рационализации процедуры канонизации. Это не означало, однако, что личным достоинствам кандидата отныне уделялось меньше внимания. Напротив, их жесткое соответствие предшествующим образцам стало обязательным требованием судей, проводящих допросы свидетелей[930].

Именно эту ситуацию мы наблюдаем, с моей точки зрения, и в случае Жанны д’Арк. Постоянно подчеркивая ее чудесный профетический дар и совершенно особый, действенный характер предсказаний, превращавший девушку в активного пророка и военного лидера, свидетели на процессе по ее реабилитации упоминали весьма ограниченный набор ее личных достоинств, который тем не менее и должен был в полной мере подтвердить ее несомненную святость. Помимо обязательного в таких случаях обета девственности, в материалах дела назывались также: необыкновенная набожность Жанны, в ее детстве часто становившаяся предметом насмешек и шуток в Домреми[931]; дар легких и обильных слез[932]; суровая аскеза, которой она постоянно себя подвергала[933]; скромность и активное противодействие складывавшемуся у нее на глазах собственному культу[934]; любовь к ближнему, выражавшаяся в регулярной раздаче милостыни[935]; мученическая смерть, принятая девушкой на костре, и последовавшее затем чудо – обнаружение ее сердца, оставшегося несгоревшим[936].

Все эти качества французской героини на самом деле не носили какого бы то ни было индивидуального характера: любой из средневековых святых мог похвастаться столь же примерным образом жизни. Однако именно для того, чтобы подчеркнуть их типологическую близость к Деве, в показания свидетелей на процессе по ее реабилитации и были включены подобные утверждения. Не менее важным представляется мне и то обстоятельство, что в материалах следствия оказались задействованы прямые отсылки к судьбам тех или иных библейских и средневековых героев, чей статус святых являлся к середине XV в. неоспоримым. Именно их истории были использованы теологами и юристами, призванными – как и прочие свидетели – подтвердить особое положение Жанны д’Арк, ее Божественную избранность и, возможно, ее святость.

3. Библейские образцы и прототипы

Безусловно, трактаты, составленные для процесса по реабилитации, были далеко не первыми сочинениями, в которых поступки Орлеанской Девы и ее личные качества оценивались сквозь призму агиографических и библейских образцов. Система подобных аналогий впервые была задействована в 1429 г. в рамках процедуры discretio spirituum и наиболее полно представлена в трактатах Жака Желю, Жана Жерсона, Генриха фон Горкума и Жана Дюпюи. Сравнения с Моисеем, Давидом, Гедеоном, Деборой