«Мне выпало счастье быть русским поэтом…» - Андрей Семенович Немзер

«Цыгановы» были самым полным и последовательным, но далеко не единственным выражением того мироощущения, что выражено в «Ночном госте» строкой «Мы уже дошли до буколик» [197]. В буколическое пространство втянуты и «Старый сад» (чуть ироничное, но теплое воспоминание о просвещенном усадебном славянофильстве), и «Проснись однажды утром…» (чистота зимнего мира становится залогом душевной бодрости, отказа от обид и в конечном итоге творческой победы), и «Хочу, чтобы мои сыны…» (картина будущих похорон, которые торжественно и красиво увенчают удавшуюся полноценную жизнь), и «Михайловское» (единство поэта и природного мира), и «Там дуб в богатырские трубы…» с реминисценциями анакреонтического, оставившего политические заботы и прочие мирские суеты Державина (ср.: «И грозные трубы отчизна / Сменяет на флейту дрозда» [186] и «Так не надо звучных строев, / Переладим струны вновь; / Петь откажемся Героев, / А начнем мы петь любовь» [Державин, 2002: 421]) и «(Из Пиндемонти)» (ср.: «Бродить, постигая устройство / Пространства, души, ремесла» [186] и «По прихоти своей скитаться здесь и там, / Дивясь божественным природы красотам» [Пушкин III, 336]), и знаковое, написанное после «Ночного гостя», где обсуждается проблема «буколик», «Подражание Феокриту», не скрывающее своей стилизационно-игровой природы, но от того не утрачивающее серьезности, и «Балканские песни» о кузнеце, построении Кладенца и друзьях Милоша.

При этом Самойлов прекрасно понимал и сколь хрупок (если не иллюзорен) буколический мир, и чем чревато замыкание на приватности, душевности и природе (см. «Легкую сатиру», 1969, где стихотворец, упоенный несовершенством собственной души и получивший помощь «чижиков и дятлов», то есть сниженных соловьев, удостаивается похвал двойника-потомка, охочего до «веселых песенок» «румяного критика» [Пушкин: III, 179], а «покровы истины туманной / Слетают с ясной стройности словес» [175], то есть поэзия погибает). В ту же пору написаны «Мне снился сон. И в этом страшном сне…», «Поэт и гражданин» (см. главу 3), «Здесь в Таллине бродили мы с Леоном…», «С постепенной утратой зренья…», «Солдат и Марта», «Полночь под Иван-Купала…», а в «Балканские песни» вошли и совсем не идиллические «Прощание юнака» и «Песня о походе». Цикл этот, скрыто ориентированный на тоже внешне стилизаторские, а если вспомнить их генезис, и литературные «Песни западных славян», особенно наглядно демонстрирует принцип взаимосоотнесенности идиллии и трагедии в послеоттепельной поэзии Самойлова (1968–1973), времени, когда складывалась книга «Волна и камень». Ее смысловым центром должен был стать снятый цензурой «Ночной гость», свидетельство о борьбе идиллии и трагедии в душе поэта и невозможности окончательной победы той или другой жанровой (и мировоззренческой) тенденции[35].

Далеко не в последнюю очередь тяготение Самойлова к идиллии объясняется теми гражданско-этическими (предполагающими поэтическую реализацию) правилами, что были выработаны им на исходе 1960-х. 12 ноября 1968 года он пишет:

«21 августа окончился целый период нашей жизни, период относительной либерализации, колебаний власти и выбора путей ‹…› Диктатура без диктатора сбросила все маски и без стеснения открыла забрало ‹…› Надеяться больше не на что. Силы, противостоящие злу, могут пока еще только являть образцы геройства, но им еще далеко до того, чтобы поколебать основы диктатуры и завоевать права ‹…› Надо перестроить свои идеи так, чтобы зрение ума различало слабые ростки будущего, и припасть к этим росткам ‹…› Надо ‹…› жить только понятиями гражданской чести» [II, 42]. Самойлов категорически отказывается от каких-либо иллюзий. Яркое тому свидетельство – записи от 5 и 7 декабря 1968 года о знакомых, задающих одни и те же вопросы: «…неужели “они” не понимают? Нет, не понимают ‹…› должны же “они” понять? Нет, не должны» [II, 44].

«Гражданская честь» противополагается политической деятельности, оказывается аналогом пушкинско-блоковской «тайной свободы». «Слабые ростки будущего» можно различить, отказавшись от настоящего с его несправедливостями и обидами и обратившись к вечному – семья, творчество, просвещение. Возникает своего рода императив позитивности; 24 апреля 1973 года Самойлов говорит Владимиру Корнилову, избравшему принципиально иную позицию: «Тебя интересует деструкция жизни, а меня конструкция. Тебя – почему жить нельзя, а меня – почему можно» [II, 66]. Это была позиция. Ознакомившись с обращенной к Корнилову репликой по журнальной публикации дневников, М. С. Харитонов точно соотнес ее с тем, что Самойлов говорил в связи с его повестью «Этюд о масках»: «…мы в некотором отношении писатели прямо противоположного типа ‹…› Ты показываешь разложение, когда общество делает из людей маски. Я, напротив, хочу показать, как, несмотря на все, люди остаются людьми» [Харитонов: 349].

Хозяин занесенного снегом спящего дома убежден, что жить, и жить – достойно, можно. «Свобода» первой строки – это свобода пушкинского «(Из Пиндемонти)», независимость от политики и власти: «Все равно, какую погоду / За окном предвещает ночь» [196]. Погода – в советском эзоповом языке устойчивая метафора политики. Процитируем еще один фрагмент из дневниковой записи от 12 ноября 1968-го: «…все месячные амплитуды потеплений и заморозков отпали» [II, 41].

Напомним «наивные» размышления ироничного повествователя в рассказе Ф. А. Искандера «Начало» (1969):

«Единственная особенность москвичей, которая до сих пор осталась мной не разгаданной, – это их постоянный интерес к погоде. Бывало, сидишь у знакомых за чаем, слушаешь уютные московские разговоры, тикают стенные часы, лопочет репродуктор, но его никто не слушает, хотя почему-то и не выключают.

– Тише! – встряхивается вдруг кто-нибудь и подымает голову к репродуктору. – Погоду передают.

Все затаив дыхание слушают передачу, чтобы на следующий день уличить ее в неточности. В первое время, услышав это тревожное “тише”, я вздрагивал, думал, что началась война или что-нибудь не менее катастрофическое. Потом я думал, что все ждут какой-то особенной, неслыханной по своей приятности погоды. Потом я заметил, что неслыханной по своей приятности погоды как будто тоже не ждут. Так в чем же дело?

Можно подумать, что миллионы москвичей с утра ходят на охоту или на полевые работы. Ведь у каждого на работе крыша над головой» [Искандер: 23].

Погодные новости у Искандера заменяют новости политические в двух смыслах. Их ждут, обсуждают и даже критикуют, потому что объективной политической информации на советском радио нет. С другой стороны, они эквивалентны этим самым политическим новостям, уловленным или придуманным по реальным или мнимым намекам, услышанным по западному радио, ибо никак не меняют уютной с «крышей над головой» жизни слушателей-москвичей (потому сперва возникают, а потом закономерно снимаются гипотезы о катастрофической или радующей вести – ни той ни другой радиослушатели не ждут). Герой-рассказчик Искандера – выходец из «природного» патриархального мира, в жизни которого погода на деле играет куда большую роль, чем в существовании москвичей, но его интонация подсказывает, что в абхазском селе не слишком интересуются погодой. Как в прямом, так и в переносном смысле. Роман-утопия «Сандро из Чегема» повествует о том, как советская власть, многое испоганив в Чегеме, кого-то из чегемцев введя в соблазн, а кого-то и