«Мне выпало счастье быть русским поэтом…» - Андрей Семенович Немзер

Это композиционное решение не означает, однако, что поэт делал ставку исключительно на дробность (отдельность и самодостаточность каждого текста). В сложно организованном корпусе книги естественно вычленяются не озаглавленные, но в большей или меньшей мере связанные группы стихов. Такое «мерцающее» единство составляют и интересующие нас четыре восьмистишья.

Даже самый общий взгляд на книгу «Голоса за холмами» позволяет выделить ее важнейшие особенности, отразившие изменения поэтики и публикаторской стратегии Самойлова «за третьим перевалом» – в начале нового десятилетия (как по общему календарному счету – 1980-е годы, так и по счету личному – 1 июня 1980-го поэту исполнилось шестьдесят лет). Это: резкая антитетичность, обнаруживающаяся как на уровне одного текста, так и в рамках сверхтекстовых (не обязательно прямо предъявленных читателю) единств; постоянное со- и противопоставление старого (привычного читателям) и нового, чужого и своего, интимного и общего; взаимопроницаемость недоговоренности и афористичности, иронии и пафоса; одновременная акцентуация значимости смыслового целого (ср. дразнящую установку на сюжетность – при нарочитой затемненности событийного ряда – в книге «Беатриче», что писалась в основном летом 1985 года, то есть сразу по завершении работы над «Голосами…») и спонтанности (и даже необязательности, разумеется мнимой) любого поэтического высказывания. Стихотворения, составившие «Голоса за холмами», должны прочитываться в трех контекстах: ближайшем, особенно ощутимом, когда мини-циклы заявлены заголовками или, как в нашем случае, сравнительно просто считываемым намеком; книжном (здесь следует различать словно бы неожиданные смысловые рифмы далеко друг от друга отстоящих текстов и общий, не без труда угадываемый, смысловой контур «седьмой книги») и авторском (разного рода корреспонденции с более ранними стихами Самойлова, от общеизвестных до потаенных, а потому считываемых лишь малой частью аудитории). Самойлов целенаправленно, что подразумевает конфликтность, встраивает стихотворения начала 80-х (и написанные немногим ранее, но предсказывающие поэтику «Голосов…») в якобы устойчивый, известный читателям, поэтический мир предшествующих шести книг, дабы его решительно деформировать, представить в новом свете.

Получив верстку будущего «Избранного», поэт 27 февраля 1980 года заносит в дневник шутливый и горький вопрос: «Неужели это весь я?» [II, 140]. Примерно полтора месяца спустя он пишет Л. К. Чуковской: «Прочитав подряд свое “Избранное”, почувствовал нечто вроде неприязни к себе» [Самойлов, Чуковская: 137]. Одолеть эту «неприязнь» было невозможно улучшенным (вероятно, более компактным) изданием прежних стихов, хотя такой проект и намечался, что отмечено дневниковой записью от 31 августа 1983 года: «Витя Ф<огельсон>. С идеей сделать мой сборник “Из шести книг”» [II, 178][37]. «Шесть книг» обрели инобытие в седьмой, закономерно получившей порядковый подзаголовок, в котором болезненно сталкивались идея «благой завершенности» (сакральный характер числа «семь») и идея беды (ассоциирующейся у Самойлова с «нечетностью»).

Здесь показателен игровой автокомментарий к заключительной (четной! XVI) «Пярнуской элегии», открывающейся вопросом «Чет или нечет?» [242]; Самойлов говорил будущему мемуаристу, что в элегии речь идет о седьмой симфонии Шуберта, а на вопрос, почему же в стихах названа восьмая, отвечал: «Для благозвучия» [Ким: 247]. Благозвучие здесь, как легко заметить, не при чем. Поэт выбирает между жизнью (чет) и смертью (нечет); в подтексте творческая история сочинений Шуберта: Седьмая симфония (1821) осталась незавершенной, а потому Восьмая (прославленная Неоконченная, 1822) иногда именуется Седьмой. Позволительно предположить, что в подзаголовке «Голосов за холмами» присутствуют ахматовские коннотации. «Седьмой книгой» (первоначально – «Нечетом») Ахматова намеревалась назвать свод стихотворений, написанных после книги шестой, то есть заключительного раздела сборника «Из шести книг» (1940). «Седьмой книгой» назван последний раздел «Бега времени» (1965), то есть единственного прижизненного издания стихотворений Ахматовой, представляющего, хотя и с огромными искажениями и потерями, весь ее поэтический путь. Таким образом, подзаголовок «Голосов за холмами» указывал на финальную позицию этой книги. Напомним, что подзаголовков с числительными прежде у Самойлова не было, а нумерологическое название появилось лишь однажды – «Второй перевал». Тесная связь книг, подводящих итоги сорока, а затем шестидесяти прожитых лет, манифестирована перекличкой стихотворений «Сорок лет. Жизнь пошла за второй перевал…» (1960–1961), по которому была названа одна из обсуждаемых книг, и «За перевалом» («Я уже за третьим перевалом…», 1980), что заняло в другой вторую позицию (вслед за заглавной пьесой «Голоса за холмами»).

В том рискованном эксперименте, которым стала седьмая книга Самойлова, ключевую позицию, на наш взгляд, занимает стихотворение «Мне выпало счастье быть русским поэтом…».

Рассмотрим композицию «Голосов за холмами». Увертюра книги – «Голоса за холмами», «За перевалом», «Тогда я был наивен…», «Свободный стих» («Я рос соответственно времени…» – единственное стихотворение, которое Самойлов перенес в новую книгу из предшествующей [З: 16]), «Тяжел уже стал. Никуда не хочу…», «Я в этой жизни милой…» – фиксирует нынешнее положение (состояние) поэта и намечает будущие сквозные темы.

«Светлые печали…» и «Можно ли считать себя счастливым…» переводят читателя к стихам, в которых доминируют природные мотивы (в их череду помещены и маркированные циклы «Весна» и «Птицы»). Затем следует ряд «зимних» текстов, где природная семантика все более подсвечивается политической и/или метафизической: «Сколько кленов здесь и чар…» (предчувствие зимы), «Декабрь. Но не хватает снега…», «Всю ночь сегодня буря выла…», «Смех в отдаленье» (где «…к жизни прикрепленность, / И ожиданье новых зим, / И века дикого смиренность, / И принадлежность молодым» [325] (курсив наш), «Я многого хочу. К примеру, зимы морозной…», «Зима», «Я все время ждал морозов…», «Песенка» («Печечка, гуди послушно. / Без тебя мне очень скучно, / Очень скучно без друзей / И без юности моей» [327]), подводящая к романсообразному «Шарманщику», что обеспечивает переход к веренице стихотворений о былой, утраченной или исчезающей, любви (десять опусов: от «Я никогда не пребывал…» до «А мы куда-то мчались…»). Среди них мерцает восьмистишье «В какие-то новые дали…», предвещающее следующий раздел: «Цыгане», «Романс», «Водил цыган медведя…», «Играй, Игнат, греми цимбал», «Фантазия о Радноти».

Цыганство – манящая и недостижимая альтернатива тому миру, из которого «не украли» поэта, из которого вырвался безумец, называющий себя убитым Миклошем Радноти. Это инобытие в точном смысле слова. В смысловой комплекс цыганства на равных правах входят поэзия (песня, музыка), абсолютная свобода, отменяющая привычные правила и снимающая непреодолимые антиномии (общее/личное, лукавство/постоянство, удача/неудача, фантазия/реальность, радость/отчаянье), и смерть. Потому, устремляясь в «какие-то новые дали», «вослед весне босоногой, / За шалью ее цыганской» [297], поэт расстается со всем здешним миром. Потому «цыганская нота» «великой поэзии нашей» звучит, «когда уже жить неохота» [305]. Самойлов апеллирует к мощной литературной традиции, где цыганство неизменно балансирует на грани идиллии и трагедии – пушкинская поэма, Аполлон Григорьев, «Живой труп» Толстого, Блок (ср.: [Лотман, Минц]). Вероятно, значим для Самойлова и пастернаковский извод темы – стихотворение «Так начинают. Года в два…» (1921), где с цыганами, фольклорными и