Дома смерти. Книга V - Алексей Ракитин

следивших за ходом процесса, они даже взяли у Эда интервью, чтобы узнать его мнение о происходящем в зале суда. Роман без обиняков заявил, что очень уважает Хендрикса, относится к нему с глубокой симпатией и обвинение в убийстве жены и детей считает чудовищным недоразумением.

Схожие эмоции выразил и другой свидетель обвинения — протезист из города Мэдисон в штате Висконсин Харольд Дональд (Harold Donald). Он один год отучился с Хендриксом, а затем неоднократно встречался на различных конференциях, в той или иной форме связанных с областью его профессиональных интересов. Дональд был одним из тех специалистов из Висконсина, на встречу с которыми Хендрикс отправился поздним вечером 7 ноября. Они встретились утром следующего дня, и сторона обвинения вызвала Дональда в суд для дачи показаний, имея в виду услышать его рассказ о событиях утра 8 ноября.

Дональд подробно рассказал о встрече с Хендриксом, который приехал к нему в больницу как раз вовремя работы с пациентом. Свидетель в деталях воспроизвёл состоявшийся тогда разговор, сделал акцент на том, что Дэвид находился в отличном расположении духа, улыбался и шутил. А затем добавил, что не может представить подобного поведения человека, жестоко убившего 12 или 14 часами ранее собственных детей и жену. Это было явно не то, что хотели слышать представители обвинения, но из песни слов не выкинешь, и потому получилось так, что свидетель обвинения фактически выступил в защиту обвиняемого.

И подобных демонстраций дружеских чувств и симпатии было немало, в том числе и со стороны многочисленных родственников Сюзан, которые, напомним, все как один считали Дэвида невиновным в произошедшей трагедии. Присяжные заседатели видели это, и подобное отношение к подсудимому окружающих, несомненно, влияло на их оценку обвинительного материала.

Важной частью судебного процесса должно было стать выступление подсудимого в собственную защиту. С одной стороны, логика такого решения понятна — любой невиновный человек желает продемонстрировать миру свою добрую волю и искреннее стремление установить истину. Но, с другой стороны, и преступник может рассуждать подобным образом и надеяться обмануть суд и присяжных. Мы знаем массу примеров того, как выступление обвиняемых в собственную защиту дискредитировало как самого обвиняемого, так и выбранную адвокатами тактику поведения на суде. Такое выступление — всегда лотерея, причём шансы выиграть отнюдь не равны шансам проиграть, а гораздо ниже. Потому что обвиняемый один, а представителей противостоящей стороны несколько, и они могут сменять друг друга, превращая перекрёстный допрос в крайне изнурительное и опасное испытание.

Дэвид Хендрикс занял свидетельское место в середине дня 13 ноября, и выступление его вместе с последующим перекрёстным допросом главным обвинителем растянулось на два заседания, то есть его перекрёстный допрос был окончен во время утреннего заседания на следующий день. Сразу внесём ясность — никаких опасных оговорок, признаний или заявлений подсудимый не допустил, он всё время оставался собран, спокоен и прекрасно себя контролировал. Однако несколько моментов из предпринятого им почти 10-часового вербального марафона, несомненно, пошли во вред Дэвиду.

О чём идёт речь?

Прежде всего, Дэвид в ходе перекрёстного допроса признал, что дети в пиццерии «Chuck E.» съели без остатка две купленных им больших сырных пиццы и домой ничего не забирали. Прокурор Дозье впоследствии вспоминал, что услыхав это признание, испытал головокружение. Подсудимый, выражаясь метафорически, сам засовывал голову в петлю, лишая себя возможности заявить впоследствии, будто дети доедали пиццу уже после его отъезда.

Но если важность этого признания была очевидна лишь немногим из числа присутствовавших в зале, то другое уточнение, вне всякого сомнения, привлекло внимание всех более или менее знакомых с ходом расследования. Во время дачи показаний 13 ноября Хендрикс изменил тот хронометраж событий 7 ноября, который озвучивал во время двух допросов в ноябре предыдущего года. И именно этот хронометраж сторона обвинения использовала в своей официальной версии случившегося, прозвучавшей входе судебного процесса. Напомним, что первоначально Дэвид говорил, будто Сюзан приехала домой около 23 часов, возможно, чуть ранее, и он около часа разговаривал с нею в спальне, обсуждая возможность усыновления ещё одного ребёнка. Именно продолжительностью этого разговора и объяснялся полуночный отъезд Дэвида в Висконсин.

Однако во время выступления в суде Дэвид заявил, что разговор с супругой по поводу усыновления продлился не очень долго и он отправился в поездку около 23:20. Разумеется, этот перенос времени отъезда не мог не остаться незамеченным стороной обвинения. Прокурор Дозье несколько раз возвращался к этому вопросу, явно рассчитывая выжать из этого изменения в рассказе все мыслимые бонусы. Следует признать, что Хендрикс не очень удачно объяснил изменение своих показаний, заявив, что часто вспоминал события того вечера и уверен, что сейчас он помнит их гораздо лучше, чем ранее. Говорить такого не следовало хотя бы потому, что улучшение памяти спустя год всегда выглядит подозрительно. На месте Дэвида имело бы смысл говорить иначе, что-то вроде: «Я не помню своих показаний, данных 9 и 10 ноября, поскольку в те дни находился под воздействием сильных успокаивающих лекарств». И всё, более ни слова! Дескать, что говорил ранее, не знаю и не помню, но вот сейчас события того дня мне вспоминаются таким вот образом…

Честно говоря, совершенно непонятно, зачем Хендрикс решил «передвинуть» время собственного отъезда в Висконсин на 40 минут вперёд. Никаких бонусов подобное изменение ему не сулило, поскольку эксперты защиты весьма убедительно показали бессмысленность и ненаучность определения момента убийства по количеству и состоянию пищи в желудке. Если присяжные к этой аргументации не прислушались бы, то и сдвиг времени отъезда на 40 минут ничего Хендриксу не давал и alibi ему не обеспечивал. А вот изменение показаний во вред работало однозначно, ибо, как говорил «старина Мюллер» из «Семнадцати мгновений весны», «отказ от своих слов всегда дурно пахнет». И справедливость этой аксиомы, сформулированной задолго до Юлиана Семёнова, «старины Мюллера» и кинематографа вообще, никто отменить не в силах.

В общем, Дэвид Хендрикс глупо и даже как-то наивно подставился, но данный «прокол» стал отнюдь не единственным в его показаниях. Имелся и другой, о котором нельзя не упомянуть. В своём месте отмечалось, что 6 сентября, ещё до начала суда, Хендрикс встречался с прокурором Дозье для приватной беседы без присутствия адвоката. Эта встреча с самого начала казалась лишённой всякого смысла, по крайней мере с точки зрения обвиняемого, поскольку никакой практической пользы она Хендриксу принести не могла, а вот навредить могла… И навредила!

Во время перекрёстного допроса Хендрикса в суде, который проводил прокурор Дозье, последний коснулся темы греховности адюльтера и сделал это не без умысла. Прокурор прекрасно помнил слова Хендрикса, произнесённые 6 сентября, о том, что тот не считает супружескую измену страшным и неисправимым грехом, поскольку люди грешны по своей сути, а допущенные ошибки можно и нужно исправлять. Эти рассуждения были призваны разъяснить прокурору точку зрения Хендрикса, не видевшего смысла совершать бОльший грех (убийство) во избежание меньшего (адюльтера). Дозье опять заговорил на эту тему с Хендриксом, с той только разницей, что теперь их разговор происходил не за закрытыми дверями, а перед жюри присяжных.

Подсудимый не стал отказываться от своих слов и повторил свой тезис о том, что супружеская измена, по его мнению, не является тем прегрешением, что создаёт для мужчины неразрешимую нравственную коллизию. Дозье тут же предложил приложить это правило к самому Хендриксу, дескать, вокруг вас было немало симпатичных девушек-фотомоделей, мы их видели в этом суде, и они способны понравиться абсолютному большинству мужчин, неужели у вас не возникало греховных побуждений? Хендриксу в этом месте следовало бы остановить разговор и не отвечать на явную провокацию обвинителя, но он этого не сделал. Хендрикс согласился с Дозье, признав, что девушки действительно очень милы, и хотя он никогда не изменял жене, физическую привлекательность фотомоделей, конечно же, сознавал. И на следующий вопрос прокурора, думал ли он об измене жене с кем-то из этих моделей, Дэвид кивнул и признался, что по крайней мере с двумя из моделей он мог бы, пожалуй, решиться на такое…

Это был рискованный и глупейший зигзаг в перекрёстном допросе, совершенно неуместный в той обстановке. Хендрикс позволил втянуть себя в обсуждение