Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

в русских летописях не упоминаются. В-третьих, хронологически договор Симеона Великого с византийским правительством Николая Мистика наиболее близок к воспроизводимому летописцем договору «руси с греками» 911–912 гг.

Узнать об этих событиях составители «Начального свода» и ПВЛ могли как из византийских источников, так и, скорее всего, из хотя и не сохранившихся, но, судя по многим фактам, вполне реальных болгарских источников X в. Кроме того, эти источники были хорошо известны и использовались в Древней Руси (Горина, 1991).

Первый аргумент в пользу наличия болгарского элемента в формировании образа Олега — сравнение его со святым Дмитрием Солунским. Сам тип сравнения героя с богом, сакрализация его образа, типичен для языческого эпического мировоззрения. Так, возможно, одна из скандинавских ипостасей Вещего Олега — конунг Хельги, убийца Хундинга, — сравнивается с самим Одином (Вторая песнь о Хельги, 1975). Однако помощь святых воинам характерна и для болгарской раннехристианской литературы. Например, в «Сказании о железном кресте» воин чуть не погибает от коня, сломавшего ногу, и лишь помощь железного креста и святого Георгия спасает его от гибели и помогает болгарам одержать победу над язычниками — венграми (Ангелов, 1978). «Железный крест… воплощает собой покровительство Христа и Георгия болгарам» (Турилов, 1996). Явно южнославянские элементы имеет известное на Руси «Сказание инока Христодула» (по мнению А.А. Турилова, оно переведено с греческого на болгарский язык в первой четверти — второй трети X в., см.: Турилов, 1996), где фигурирует Георгий Болгарин, святой Николай и Пресвятая Богородица как покровители славян.

В этой связи абсолютно неудивительным являлось бы сравнение главного героя со святым Дмитрием Солунским, если бы оно было взято из южнославянского христианского произведения.

Характерны мотивы гибели от коня (правда, несостоявшейся) и пророчества (но не о смерти, а о победах и величии князя Симеона) в «Сказании о железном кресте», а также ритуализированная, отраженная в охранительных обрядах, почти мистическая боязнь змей у болгар[81]. Встречается в болгарской дипломатической практике (однако языческой) и мотив клятвы на оружии (Златарский, 1907; Тихомиров, 1947), как в «Сказании о Вещем Олеге».

Отдельный вопрос — о самом имени данного «культурного героя». Вне всякого сомнения, среди русских князей и воевод конца IX — середины X в. мог встретиться человек, и не один, с таким именем, поэтому вовсе не обязательна его контаминация именно со скандинавским «Хельги» («Святой»), героем нескольких песен «Старшей Эдды». Ничем не хуже и Олав (Оли) Трюггвасон, возможно внесший свой вклад в окончательное оформление образа. Тем не менее единственным реальным, а не литературно-фольклорным прототипом Вещего Олега представляется все же царь или воевода («мелек») русов Х-л-гв (Хелгу), упомянутый в «Документе Шехтера» (Голб, Прицак, 2003) среди событий, связанных, вероятно, с неудачным, отраженным в византийских источниках под 941 г., походом Игоря на Византию. В Новгородской Первой летописи (НПЛ), отразившей, по мнению А.А. Шахматова, реалии «Начального свода», оба похода (неудачный и удачный) тесно увязаны не только хронологически (920 и 922 гг.) и текстуально, но и причинно. В этом случае удачный поход Игоря и Олега (922 г.) хронологически сближается с событиями, описанными в «Документе Шехтера». Это позволяет предположить существование в 20–40-х гг. X в. некоего воеводы князя Игоря (по НПЛ) или одного из «русских князей» того времени (только по договору этого князя «с греками» их было не меньше 20, см.: Шинаков, 2002а) по имени Олег или близкого к нему по звучанию. Именно он мог стать одним из реальных прототипов образа «Вещего Олега». При этом само имя Олег может иметь иное происхождение. Если принять за основу описания его похода на Царьград именно один из походов болгар Симеона Великого (например, 913 г.), то в источниках на греческом языке причиной возникновения этого имени мог стать сам этноним, в русской транскрипции звучащий как «Волга рой», прочитанный как имя князя — «Волга», а может, и с дополнением — «рой», схожий с написанием этнонима «Рос». Если же допустить использование летописцем некоего болгарского источника (например, весьма вероятного «Хронографа» Георгия Мниха), то легко объясняется для Симеона Великого титул «великий князь», представляющийся для некоторых историков сомнительным по отношению к русским князьям не только X в., но и XI в. (Малингуди, 1996). Вспомним, что если на Руси князья этого времени имели греческий титул «архонт», то Святослав во время пребывания в Болгарии — катархонт, то есть «князь князей», по сути — великий князь (Лев Диакон, 1991).

Надо отметить, что появляются (правда, в околонаучной литературе) и прямо болгарские версии происхождения имени Олег от староболгарского «Олгу» — «великий». В связи с возможным существованием источника о походе Симеона Великого на болгарском языке в русском прочтении его титул (если только он мог существовать в таком звучании) отделяется от имени — и появляется «новый» князь, так необходимый для ликвидации хронологической лакуны в генеалогической легенде Рюриковичей. Контаминация этого имени-титула с распространенными эпитетами легендарных конунгов — героев эпоса («великий духом», «величайший воин», «лучший под солнцем», «возвышенный среди конунгов») отнюдь не противоречит данной версии.

В) Х-л-гв, Олег Вещий и другие: сравнительный контент-анализ образов

Древнерусский дружинный эпос, отраженный как в некоторых летописных сказаниях (об Олеге, Ольге, крещении Руси и т. д.), так и в более позднем не только русском былинном эпосе, но скандинавской скальдической поэзии и еще более поздних сагах (Maziarz, 2005), имеет далеко не только славянское происхождение. И дело здесь не только в общей русско-скандинавской «творческой кухне» при дворе Ярослава Мудрого, когда создавались и записывались первые русские летописные образы и параллельно — скандинавского эпоса (Шинаков, 2009а), но и во влиянии на эту «кухню» византийской, болгарской (Шинаков, 2006а) и хазарской письменной традиции и фольклора. Последнее доказывается не только использованием первым русским писателем и идеологом митрополитом Иларионом в своей полемике с иудео-хазарскими и византийскими теологами императорского по рангу титула «каган» применительно к верховным правителям Руси, но и поразительным сходством описания процесса «выбора веры» в «Корсунской легенде» и «Ответном письме царя Иосифа». Именно последнему аспекту отчасти посвящен данный раздел нашего исследования, являясь логическим и тематическим продолжением доклада 2007 г. в Государственном Эрмитаже и статьи 2009 г. «Образ Олега Вещего в контексте сопредельных литературно-фольклорных традиций (сравнительно-корреляционный анализ)».

Поскольку при всей собирательности образа Вещего Олега (в предыдущем разделе постулируется его типологическая локализация между образами Ольги, Вольги и Хельги, убийцы Хундинга) такой иногда с ним контаминируемый персонаж «Документа Шехтера», как Х-л-гв (HLGW), не имеет даже минимальной положительной от него зависимости[82], то, естественно, возник интерес к проверке теми же методами корреляционных связей последнего. Х-л-гв при этом может быть единственным реальным, а не литературно-эпическим прототипом «Олегов» ПВЛ и НПЛ, названным по