Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

отказался поднять бокал за здоровье монарха – и преспокойно поместил в газетах объявление о продаже придворного мундира. Училище, в которое он меня определил, было подчеркнуто передовое».

История с мундиром, которая сливается с нежеланием выпить за здоровье императора, особенно возмутила Иванова. Из письма Маркову от 7 мая 1957 года:

«Но желчь моя играет не из-за его наружности, а из-за очередной его хамской пошлости: опять, который раз с гордостью упоминает о выходке его папы “продается за ненадобностью камер-юнкерский мундир”. Папа был болван, это было известно всем, а сынок, подымай выше, хам и холуй, гордясь такими шутками как эта выходка. Вообще заметили ли Вы, как он в своей биографии гордясь “нашими лакеями”, “бриллиантами моей матери”, с каким смердяковским холуйством оговаривается, что его мать не из “тех Рукавишниковых”, т. е. не из семьи знаменитых купцов-миллионеров и врет: именно “из тех”. И история с “камер-юнкерским мундиром”, которой он не перестал похваляться, просто смешна (и гнусна). Чтоб получить придворное звание надо было быть к нему представленным. Чтобы быть представленным, следовало иметь “руку”, которая бы представляла, хлопотами и т. п. “Рука” ни с того ни сего хлопотами не занималась – надо было ее просить о придворном звании. Это (т. е. такое звание) была “Высочайшая милость”. Болван папа Набоков долго этого добивался. Потом два года спустя, возомнив себя революционером, хамски объявил “за ненадобностью продается мундир”, т. е. плюнул в руку, которую долго вылизывал. Также противно как глупо».

Кое-что прорывалось и в устной речи. Из дневника Буниных за 16 января 1948 года:

«Вчера вечером полчаса посидела с Ивановым. […] Он говорит: “Я больше всего живу Россией, – больше, чем стихами. […] Я монархист. Считаю начало ее гибели с Первой Думы…”».

У читателя возникнет вопрос: почему о своих правых, монархических взглядах Иванов так явно начинает говорить только после войны? Ответ кроется во многих причинах. Одна из них – общий послевоенный упадок и монархического движения, и русского литературного мира. Если в 1927 году объявить себя монархистом означало обречь на положение изгоя, отрезанного от изданий, публикаций, какого-то внимания критики и гипотетического читателя, то теперь можно было все, потому что ничего не стало. Выяснение отношений между монархистами и республиканцами перешло в область чистого теоретизирования с нулевой степенью влияния на окружающий мир. Незадолго до победы 4 апреля 1945 года советский посол во Франции Александр Богомолов представил заместителю народного комиссара иностранных дел Владимиру Деканозову аналитическую записку по поводу политического состава русской эмиграции. Число монархистов он находит ничтожным и неожиданно дает им оригинальную, одновременно унизительную, но и в чем-то и поэтическую характеристику:

«Около 5–10 % правых, т. е. твердолобых монархистов, которые даже для эмигрантов представляют собою касту одичалых зубров, безнадежных и бесполезных».

Иванов, конечно, ничего не знал о секретной переписке посла Богомолова с московским начальством. Но он как-то в воздухе поймал метафору, брошенную советским дипломатом. Родилось стихотворение:

Туман. Передо мной дорога,

По ней привычно я бреду.

От будущего я немного,

Точнее – ничего не жду.

Не верю в милосердье Бога,

Не верю, что сгорю в аду.

Так арестанты по этапу

Плетутся из тюрьмы в тюрьму…

…Мне лев протягивает лапу,

И я ее любезно жму.

– Как поживаете, коллега?

Вы тоже спите без простынь?

Что на земле белее снега,

Прозрачней воздуха пустынь?

Вы убежали из зверинца?

Вы – царь зверей. А я – овца

В печальном положеньи принца

Без королевского дворца.

Без гонорара. Без короны.

Со всякой сволочью «на ты».

Смеются надо мной вороны,

Царапают меня коты.

О том, мог ли Георгий Иванов рассказать о политических симпатиях своим близким «старшим товарищам» Мережковским – поклонникам декабристов и Александра Федоровича Керенского, – вопрос больше риторический, чем дискуссионный.

Глава 8

Числовые комбинации и комбинаторы

По поводу возникновения «Чисел» есть две версии. Первая принадлежит Владимиру Варшавскому и Василию Яновскому. Варшавский в «Незамеченном поколении» пишет:

«В 1930 г. начал выходить созданный по инициативе Н. Рейзини журнал “Числа”. Редактировал “Числа” сначала совместно с И. В. де Манциарли, а потом единолично Николай Оцуп».

Спустя тридцать лет после выхода «Незамеченного поколения» Яновский в мемуарах конкретизирует и дает детали:

«“Числа” возникли в результате стечения многих случайностей и объективных причин. Однако можно утверждать – без Н. Оцупа не было бы и “Чисел”, то есть этих “Чисел”.

В годы расцвета “Кочевья”, под конец нэпа, ходил на эти литературные собрания некто Рейзини, молодой холостяк, краснощекий, упитанный, явно падкий на сладенькое, но со странностями и не без “запросов”. Служил Рейзини у Hachette, бойко стучал по-французски и числился одно время в Сорбонне…

Рейзини повел переговоры с влиятельными лицами на Монпарнасе. В конце концов Адамович и Иванов поддержали кандидатуру Оцупа как хозяина журнала – и очень удачно! Так, Алданов выдвинул на положение редактора единственного зарубежного многомиллионного “чеховского” издательства – Веру Александрову, и очень неудачно».

Яновский, испытывающий к Иванову искреннюю и глубокую ненависть, безусловно, хочет «отодвинуть» поэта в тень. Формально в его пользу свидетельствует дневник Ладинского. Запись от 15 июня 1932 года:

«Злые словечки: – Почему “Числа” так странно называются? – спросил кто-то. – Потому что их задумали два нуля, Оцуп и Рейзини, – ответила Одоевцева».

Достойный ответ. Но если вдуматься, то слова Ирины Владимировны можно понять иным образом. Задумав что-то, «два нуля» должны были остаться с той же суммой в силу своего малого веса в литературном мире русского Парижа. Уничтожающую характеристику Рейзини дает Иванов в письме Роману Гулю от 2 апреля 1956 года:

«Еще – молодой философ Рейзини… Ну, Вы сами знаете, какой он философии философ! На Монпарнасе действительно был “популярен”. Но в роли шута, изображавшего удивительно ловко, как, сидя в тюрьме за воровство и насилие, он на скаку, подгоняемый надзирателями, раздевался, танцевал под душем, и на скаку же мокрый одевался. Теперь он, оказывается, “отошел от философии”, к ущербу для русской поэзии. И еще, хоть бы сочинил, за него, Варшавский осмысленную фразу – а то какой-то “дух дышащий где хочет”, сплошное идиотство. Сей философ с трибуны “Зеленой Лампы” бахнул, вместо гомункул гомолукулус и, кроме кафе Куполь и тюрьмы Санте, ничего “не кончал”».

Иное дело – сам Георгий Иванов или Георгий Адамович – весомые имена «среднего поколения» эмиграции. Совсем скоро, в начале 1931 года выйдут «Розы», и вопрос о первом поэте русского зарубежья для