Чужой берег - Игорь Алмазов

— Андрей Ильич.

— Да?

— Вы куда как ловчее, чем кажетесь.

— Я не ловчу, Пётр Севастьянович.

— В том и беда.

И ушёл.

* * *

Прошка явился в третьем часу со своим сундучком. Явился он молча, поставил сундучок в тот угол, где тот простоял все эти месяцы, и стал разбирать вещи. Я на него не глядел, потому что понимал: ему сейчас надо постоять ко мне спиной.

Потом он повернулся.

— Андрей Ильич.

— Что?

— Мне боцман бумагу читал. — Он мялся. — Ту, что вы написали.

— И что?

— Дык там всё про меня. Что сплю мало и ем плохо.

— Так и есть.

Он потоптался.

— А вы это когда заметили?

— Позавчера у фонаря.

Прошка помолчал.

— Вашбродь, — сказал он наконец. — А я думал, вы забыли.

Вот это было хуже всякого упрёка.

— Не забыл, — сказал я. — А проглядел. Неделю назад проглядел, и это моя вина, потому что я тебя туда сам отправил.

— Дык я сам вызвался!

— Ты вызвался, а решал я.

Он поглядел на меня и вдруг замотал головой.

— Нет, — сказал он твёрдо. — Вы не так говорите. Я туда пошёл, потому что я вам сказал, что пойду и погляжу. И я поглядел.

— И что углядел?

— Много чего, — сказал служитель. — Только это после. Нынче я вам вот что скажу. Спасибо.

— За что?

— За бумагу. — Прошка сглотнул. — За меня, вашбродь, отродясь никто бумаг не писал. За меня и слова-то никто не говорил, окромя матери. А тут написали, и по всей форме, и штаб-лекарь подписал.

Он замолчал и стал очень сосредоточенно раскладывать корпию. Я тоже помолчал, потому что говорить тут было нечего.

— И вот что, — сказал я через минуту. — Ты у меня месяц на облегчённой службе, и это не для отвода глаз, а всерьёз. Спишь семь часов. Ешь по часам, и ежели тебя куда пошлют в обед, ты говоришь, что тебе лекарем предписано.

— Дык неудобно.

— Удобно. Это в бумаге написано, и бумагу подписал штаб-лекарь.

Прошка кивнул и вдруг просиял.

— Стало быть, я теперь по бумаге?

— По бумаге, Прохор. Как все люди.

* * *

А наутро на рейде появились англичане. Шлюпка подошла в девятом часу. В ней сидели четверо, трое из них — в мундирах.

Портсмут есть главная база Королевского флота, и порядок тут, как я знал, строже, чем где бы то ни было в Европе. Всякое судно, входящее в гавань или выходящее из неё, подлежит досмотру, и досматривают тут не для виду.

Ищут они две вещи: во-первых, товар, с которого не уплачена пошлина; во-вторых, то, что запрещено вывозить, потому что Англия ревниво бережёт свои мастерства и не пускает за море ни станков, ни чертежей, ни мастеров. И на всякое судно они всходят с этим одинаково: и на купеческое, и на военное.

Головнин вышел к ним на шканцы. Вышел он в мундире, при шпаге и не спеша, а я стоял у трапа, ведущего в лазарет, и наблюдал с самого начала.

Старший из англичан представился и объяснил дело.

Головнин ответил ему сам и по-английски.

Я не понимал ни слова, но понял другое. Англичанин подобрался. Он шёл на чужой корабль, рассчитывая объясняться через толмача, а встретил человека, который говорил на его языке лучше, чем половина его сослуживцев.

Мне после сказали, что капитан служил волонтёром в английском флоте. Я этого не знал.

Феопемпт оказался рядом прежде, чем я успел оглянуться.

После той таверны он ходил за мной, как ходят за человеком, перед которым виноваты. Я ему ни разу про то не сказал, и он мне тоже. Он взялся переводить мне шёпотом. Дело было такое: они намеревались осмотреть трюм, сундуки офицеров и личные вещи команды. И особо — судовую аптеку, потому что через аптеки, по их словам, чаще всего и провозят то, чего провозить не следует.

Головнин выслушал до конца и ответил:

— Досмотру не препятствую, порядок мне понятен. «Камчатка» есть военное судно Императорского российского флота, идущее с высочайшим поручением, а не купеческое судно. Трюм я вам покажу сам, покажу весь; шкипер вас проводит и откроет всё, что укажете. А сундуков офицеров и вещей команды вы осматривать не будете.

Феопемпт всё это перевёл мне, а англичанин уже быстро что-то отвечал.

— Он говорит, что таков порядок, — шепнул мне мальчишка. — Что он обязан и что для него все суда равны.

— Я это понимаю и службу вашу уважаю. Только личные вещи офицеров и матросов военного корабля есть вещи людей, состоящих на службе своего государя. Обыскивать их в чужом порту нельзя не оттого, что мы что-то прячем, а оттого, что этого не делают. Ежели настаиваете, силой я не воспрепятствую. Допущу и в тот же день отпишу нашему послу в Лондон, а копию отправлю в Петербург.

Вот тут англичанин замолчал.

Феопемпт перевёл мне слова капитана, и я невольно им залюбовался. Головнин не повысил голоса ни разу. Он не грозил, не спорил и ни в чём не отказал им наотрез, а сказал, что допустит. Только при этом он объяснил, во что им это встанет.

Таможенный чиновник, который вздумал обыскать сундуки офицеров русского военного корабля, получит на другой день запрос из адмиралтейства через посольство. И объясняться ему придётся в Лондоне, перед собственным начальством, а вовсе не тут и не с капитаном. А всё ради того, чтобы посмотреть, что у мичмана Литке в сундуке.

— А ежели они всё-таки станут? — тихо спросил стоявший рядом Скородумов.

— Не станут, — сказал я.

Англичанин подумал с полминуты, потом ответил.

— Он говорит, — перевёл мне Феопемпт, — что удовлетворится осмотром трюма и грузовых мест. И судовой аптеки.

Головнин кивнул.

— Аптеку покажите. — Он обернулся, нашёл меня глазами и сказал теперь уже по-русски: — Антон Григорьевич, Вершинин. Извольте.

* * *

Спускались мы вчетвером: двое англичан, я и Новицкий; Скородумов ждал внизу. Я шёл по трапу и очень быстро соображал.

У меня в лазарете лежат казённый спирт и опий. И то и другое проходит по описи; и то и другое законно. А сверх того у меня стоит шесть ящиков, принятых с берега четыре дня назад. В них — хина, лимонный сок, английский хирургический набор и оспенная материя.

Была тонкость, о которой я подумал ещё позавчера. Английский инструмент.

Англия не пускает за море своих мастерств, и в списках запрещённого к вывозу стоят машины, чертежи и мастера. Хирургический набор туда, разумеется, не входит, потому что это не станок. Только объяснять