Гоголь - Иона Ризнич

там по делам службы. Из Бейрута писатель морем прибыл в Одессу, где должен был выдержать положенный карантин. Потом он поселился у Сабанеева моста, во флигеле дома, принадлежавшего графине Толстой, в двух комнатках. В одной из них стоял только круглый ясеневый стол, на котором лежала одна книжечка – Новый Завет на греческом языке. В другой – кровать, два стула и у окна ясеневая конторка, на которой лежала небольшая, но толстая тетрадь.

В Васильевке

Не обретя у Гроба Господня желанного душевного покоя и вдохновения, Гоголь поехал на родину к своей семье. Должно быть, ему казалось, что дома, в Васильевке, все исправится и он снова станет радостен как прежде. Он специально старался подгадать день приезда ко дню своих именин, которые он праздновал 9 мая. Он почему-то вообразил, что его именины непременно празднуют, что накрыт стол, что все его ждут, хотя сам не позаботился уведомить родных о своем приезде. Гоголь решил сделать родным сюрприз, но это оказалось не лучшей идеей. К его приезду ничего готово не было, не было ни накрытого стола, «ни пирога, ни шампанского, даже люди на панщине работали», – писала его сестра Ольга.

Матери и сестрам пришлось спешно организовывать застолье – но вечер не задался, а настроение Гоголя стало еще хуже. «Как он переменился! Такой серьезный сделался; ничто, кажется, его не веселит, и такой холодный и равнодушный к нам. Как мне это было больно», – вспоминала Елизавета. Особенно ее огорчило то, что на следующий день Гоголь отправился гулять, не побыв с родными: «Грустно: не виделись шесть лет, и не сидит с нами».

«Ты спрашиваешь меня о впечатлениях, какие произвел во мне вид давно покинутых мест. Было несколько грустно, вот и все», – признавался Гоголь Данилевскому.

Ольга Васильевна ожидала, что путешествие в Иерусалим возвратит брату душевное спокойствие, прежнюю веселость и работоспособность; но, как только он приехал в Яновщину, она с первого взгляда на его осунувшееся, страдальческое лицо поняла, что эта поездка не только ничего не дала ее брату, а даже, напротив, еще более подорвала его слабеющие силы. Он стал грустен, меланхоличен и все время читал Евангелие. Всем показалось, что он был разочарован поездкой в Иерусалим, потому что ничего не хотел о ней рассказывать, хотя все же привез родным освященные на Гробе Господнем крестики – других подарков не было.

Побыв дома совсем немного времени, Николай Васильевич уехал в Полтаву. Спустя несколько дней вернулся… и снова уехал – в Киев, к Данилевским. Елизавета просила взять ее с собой, но брат отказал.

И в Киеве Гоголь пробыл очень недолго, причем все это время был не в духе и страшно скучал, списывая свое дурное настроение на сильную жару. Данилевский пытался представить его местному обществу – многие желали познакомиться с Гоголем, так как он был знаменитый писатель, но вышел конфуз.

Данилевский пригласил друга на вечер к Михаилу Владимировичу Юзефовичу – председателю археографической комиссии, в числе знакомых которого были Пушкин, Грибоедов, Денис Давыдов.

На вечер собрались многие профессора и другие представители киевской интеллигенции, но на Гоголя напала такая хандра, что он просидел в этом обществе не более получаса, все время молчал, а потом вдруг подал руку хозяину, сделал общий поклон его гостям и направился к выходу. Юзефович не смел его удерживать. Все молча смотрели, как знаменитость уходит, «странно передвигая, с каким-то едва уловимым оттенком паралича, свои ноги, обтянутые узкими серыми брюками на широких штрипках».

Гоголь вернулся в Васильевку, но там его настигла эпидемия холеры. Он тут же заболел, но неясно, подхватил ли заразу или преследовавшие его «все роды поносов» были лишь следствием его мнительности. Николай Васильевич явно думал о смерти, так как вдруг занялся благотворительностью: давал деньги неимущим мужикам, кому по рублю, кому по два… При отъезде дал 50 рублей сестре Ольге, чтобы она помогала нуждающимся. Если ему говорили, почему он о себе не думает, что самому ему понадобятся деньги, он отвечал:

– Я и думаю о себе. Это я взаймы даю: на том свете я получу обратно.

На перекладных Гоголь добрался до Москвы. Но там далеко не все были рады его видеть, многих он обидел своими «Выбранными местами из переписки с друзьями». Поселиться, как прежде, у Погодина он уже не мог и остановился в доме графа Александра Петровича Толстого. Там он жил довольно уединенно, изредка наведываясь в Петербург, в Павловск к старым знакомым.

Он сильно изменился – не внешне, но внутренне. Сейчас Гоголя бы назвали душнилой, в его присутствии все начинали чувствовать себя неловко, он всех стеснял… Вот один из примеров: Гоголь изъявил желание приехать к благоговевшему перед ним поэту Александру Александровичу Комарову и просил его пригласить к себе несколько известных новых литераторов, с которыми он не был знаком. Александр Александрович пригласил Гончарова, Григоровича, Некрасова, Панаева и Дружинина. Все собрались часу в девятом. Радушный хозяин приготовил роскошный ужин для знаменитого гостя и ожидал его с величайшим нетерпением. В ожидании Гоголя не пили чай до десяти часов, а Гоголь все не показывался. Он приехал только в половине одиннадцатого, отказался от чая, говоря, что он его никогда не пьет, взглянул бегло на всех, подал руку знакомым, отправился в другую комнату и разлегся на диване. «Он говорил мало, вяло, нехотя, распространяя вокруг себя какую-то неловкость, что-то принужденное… От ужина, к величайшему огорчению хозяина дома, он также отказался. Вина не хотел пить никакого, хотя тут были всевозможные вина», – вспоминал Панаев.

На вопрос хозяина дома, чем же его угостить, попросил малаги. А малаги-то как раз и не оказалось. Комаров немедленно отправил людей на розыски напитка, хотя было уже очень поздно. А Гоголь вдруг объявил, что чувствует себя не очень здоровым и поедет домой. Его упросили все же дождаться малаги, он выпил полрюмочки, взял шляпу и уехал, несмотря ни на какие просьбы. «Не знаю, как другим, – мне стало как-то легче дышать после его отъезда», – заканчивает свой рассказ Панаев.

Новые друзья и мертвые души

В тот период своей жизни Гоголь познакомился с человеком, которого одни называют виновником ранней смерти писателя, а другие – его духовным наставником. Это был ржевский священник Матвей Александрович Константиновский, или отец Матфей. По воспоминаниям современников, он был невысок ростом, немножко сутуловат; у него были серые, нисколько не красивые глаза, реденькие, немного вьющиеся светло-русые с проседью волосы, довольно широкий нос. В его наружности не было ничего особо приметного, ничего выдающегося. Он был неприметным, слегка безликим, «никаким», человеком из толпы. Матвей Александрович не мог похвастаться ни хорошим образованием,