По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер

Как жаль, что видишь только спины и затылки зрителей — артистическая ложа в конце зала,— по ним трудно угадать чувства и мысли людей. Лучше выйти на улицу. Акт длинный, и мы подоспеем к моменту, когда зрители уже выйдут в фойе к оранжам, ситронадам, гляссе и маленьким чашечкам caffé-expresse.

И вот фойе заполнилось. Несмотря на жару, многие в смокингах. Каким провидцем оказался Станицын!

— Александр Василич, дорогой, а где же Марь Андреевна,— доносится до нас чей-то вопрос, брошенный почти через все фойе особым петербургским говорком. Слова звучат чуть салонно, протяжно и небрежно, но очень четко:

— Она еще не вернулась, она в Menton с Боренькой.

— Ах, как жалко! Она бы тоже подивилась.

— Горький не по мне, — это ужо другой голос, человека, стоящего рядом с нами и потягивающего неутомимо рекламированный напиток «дюбон».

— Он мрачен, Горький. Но все-таки, какая чудная речь льется со сцены.

Честно говоря, я не совсем понимаю — это относится к смыслу или фонетике?

— Вы на «Яровую», надеюсь, пойдете? Говорят, что это о деникинском движении.

— Пойду. Но это больше прельщает Пал Михалыча.

— Ну что вы, он уже все забыл.

Смотрите-ка, забыл, —думаю я.— Наверно. притворяется.

Беседующие отходят и их диалог покрывается шумами, обрывками русскоязычных фраз. Я уловил, что русский язык здесь какой-то другой, другие переливы гласных и особая, «изысканная» манера говорить. Но не все же здесь графы и князья. Наверное, много и таких, которые где-то в «картье» торгуют дамским платьем или работают как гиды, владеющие русским языком. Что же это за речь?

Я прислушался, и мне показалось, что это та речь, о которой говорил Владимир Иванович, когда ставил картину у Бетси Тверской в «Анне Карениной» — при всей ее простоте в ней чувствовался особый салонный изыск. Немирович-Данченко объяснил, что эти люди никогда не шуршат словами, а говорят громко и очень четко — это их аристократическая манера. И, может быть, в ней, подумал я, сказывается уверенность хозяина жизни, право никого не стесняться. Мне эта речь показалась какой-то застывшей.

Первый спектакль закончился. Зрители аплодировали долго и восторженно. И даже те, недавно чопорные, что растягивая слова, сообщали о Марусе с Боренькой и о Ментоне, аплодировали вместе со всеми. У многих из них были на глазах слезы. Под нашей ложей жена, уткнувшись в грудь своему мужу, все повторяла:

— Это живой Качалов! Смотри — это Немирович! — И слезы увлажняли шелковые борта смокинга… Запоздалые слезы раскаяния? Наверно, так…

У актерского выхода стояла толпа. Хватали за руки, тащили за полы каждого, в ком признавали русского актера. Здесь же в толпе ходили какие-то люди — мужчины и женщины, и каждому сотруднику нашего театра — и откуда они знали всех? — протягивали брошюрку: «Что вы будете делать с моим Христом?» Честное слово, никто из нас не задумывался над этим вопросом. И поэтому мы, со словом «Мерси» или с фразой «У меня уже есть», отказывались от этих брошюрок.

Болдуман играл в спектакле Синцова. И я расспрашиваю его об ощущениях, об общем настроении. Через весь зал почувствовал я общую мобилизованность на сцене. Это передалось к нам, в артистическую ложу, и мы яро аплодировали — не как клакеры, а как соратники, чувствуя, что нашим товарищам на сцене не легко.

Мы возвращались домой в двенадцать часов ночи. На центральных улицах возникали новые жанры. То, чего мы еще не видели. Вот уж этого действительно никогда не видели! Мы вынуждены оторваться от созерцания очередной витрины, потому что «маркиза» в парике, кринолине и мушках тянет за рукав Михаила Болдумана. Какое несоответствие эпох и стилей! И хотя на сцене мы приучены к контрастам — в живой жизни они ошеломляют…

На следующий после спектакля день кулисы начали осаждать поклонники, появились лица, знакомые с театром или некоторыми его деятелями. Все спешат выразить свое мнение. Это интересно и полезно послушать, хотя на первых порах трудно определить степень искренности говорящих.

Из всех выделяется громоздкая фигура Хаммера, американского концессионера, который в Москве в 20-х годах выпускал карандаши. Его квартира была напротив Коршевского театра, поэтому его облик был хорошо известен мне, как бывшему коршевцу, а впрочем, и многим москвичам. На ломаном русском языке он выражает свои восторги.

Не успевает откланяться Хаммер, как появляется крупный американский антрепренер Морис Гест. Это он возил Художественный театр в первую поездку по Америке.

Меня покоробила развязность Геста:

— Надо делать этот спектакль меньше. Я бы не менял даже декораций. Кого вы хотите удивить? Надо играть все в сукне. Вот сделаете, Немирович, и увидите, что вы понесете еще больший успех.

Лихо! — сказал я себе. Такого потребительского подхода к Горькому я еще не встречал. Очевидно, этот мистер считает, что горьковские мысли здесь только мешают. Задумываться не к чему. Надо играть, что называется, быстренько.

Никто никогда не разрешал себе обращаться с Владимиром Ивановичем панибратски! Может быть, это уверенность дельца придает ему такую бесцеремонность? Сохраняя давнишнее «право» хозяина нашего театра, он начинает давать советы, касающиеся художественной стороны.

Пришел М. В. Добужинский. Он был элегантен и невероятно застенчиво-скромен. Его интересовал и сам театр, к которому он был когда-то близок, и, конечно же, декорации. Добужинский был в восторге от оформления «Врагов» В. В. Дмитриевым. Было видно, что только застенчивость удерживает в нем тысячи вопросов, готовых сорваться с языка.

…Наступает день моего участия в спектакле. И я трепещу от неизвестности. Ведь это «Любовь Яровая».

На репетициях Владимир Иванович не уставал напоминать о возможных обструкциях и о нашем обязательном спокойном к ним отношении. И эти упорные напоминания еще больше обострили мое тревожное состояние.

Я не знаю, сколько русских эмигрантов посетило спектакль «Любовь Яровая». Но когда на сцене появились белые генералы Кутов, Малинин, офицеры и поручик Яровой в корниловской черной гимнастерке с черепом и костями на рукаве, по залу прошло движение. Особенно опасались мы момента, когда из-за кулис вынесут знамена белых полков.

И вот на сцене белые генералы, стоят осененные своими знаменами, а зал начинает гудеть. Отдельных голосов и выкриков не слышно, только нарастающий гул толпы. Это длится несколько долгих мгновений, пока, наконец, не выделились тихие, но решительные возгласы:

— Тише! Тише!

И на французском языке:

— Перестаньте, прекратите. Это позор. Здесь искусство.