По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер

class="p">И тогда из разных концов раздались резкие крики. На наших глазах движением голов зал разбивается на косяки, как льдины во время ледохода. И мы на сцене, словно врезаясь в эти льдины, оказываемся в самом центре водоворота.

И в это мгновение множество разных предметов шлепнулось на сцену. Уж не обструкция ли?

Перед отъездом во Францию Немирович-Данченко предупреждал нас, что нужно быть готовым ко всему. В западных государствах это принято, говорил он. Там могут бросить и гнилое яблоко, и корку от апельсина, и лимон, а если с заранее обдуманным намерением, то и гнилую картошку. Поэтому нам надо соблюдать спокойствие и помнить о четвертой стене.

— Даже если в вас будут бросать что-то, постарайтесь обструкции не заметить. Не обращайте на это никакого внимания. Мужественно сохраняйте достоинство театра.

Нетрудно себе представить, с каким настроением, какие внутренне ощетинившиеся выходили мы на сцену. Но, помня наставления Немировича-Данченко, делали вид, что ничего не замечаем. А что чувствовали? Определить наше состояние в эти минуты трудно. Ощущения наши были разнообразны и неповторимы: от брезгливо оскорбленного чувства возможности соприкосновения вашей физиономии с тухлым яйцом до настоящего страха при мысли, что найдется фанатик, который может бросить на сцену и что-нибудь более устрашающее, чем банановые корки.

Я старался быть собранным, поглощенный заботами о ведении сцены. Но мне казалось, что я с закрытыми глазами переступаю лежащие под ногами мины.

Вскоре стало ясно, что в возмущении зала нет никакой организованности — просто единоличное хулиганство. Длилось оно недолго. Спокойных и уравновешенных да, думаю, и доброжелательных оказалось больше, и они утихомирили хулиганов, не позволили им распоясаться. В поведении этих зрителей — среди них были и русские и французы — я уловил один любопытный оттенок. Они ведь могли тоже встать и громко потребовать порядка, позвать полицию. Но, как и мы, они старались не акцентировать происходящего.

Волнения в зале повторялись из спектакля в спектакль. Интересно, что каждый раз шум возникал в другом месте пьесы. И однажды в сцене, когда встретились два заклятых врага — Кошкин и Яровой, в ответ на слова Кошкина: «Вот мы с тобой-то наконец и встретились, а поговорить нам не о чем» — из зрительного зала донесся угрожающий возглас: «Ничего! В России поговорим!» Но в тот же миг чей-то еще более громкий голос сказал спокойно: «Дурак».

Это слово перекрыло угрозу. А дружное шиканье зала прекратило злобные возгласы, и спектакль спокойно дошел до конца.

В один из вечеров мы приглашены к старым знакомым Василия Осиповича Топоркова, в семейный дом, где сможем увидеть парижскую жизнь, так сказать, изнутри.

Гостеприимная хозяйка давным-давно, «с дореволюции», живет во Франции. Она работает в фирме по прокату наших фильмов. Не знаю, как мои товарищи, сам я не готовлюсь ни к каким ответам ни на какие вопросы, я иду поразговаривать, даже просто поболтать ни о чем, чтобы ощутить уклад жизни обыкновенной парижской семьи.

В числе гостей — парижане из русских, тоже живущие здесь «с дореволюции». По-русски говорят уже плохо. Личные контакты тогда еще только намечались и не были столь обычны, как сейчас. И мы не очень знаем, как держаться. Не хотелось ударить лицом в грязь… Темы разговоров возникают естественно и непринужденно. Но о чем бы мы ни говорили, разговор все время возвращается к Москве. Как она выглядит? Какие дома сохранились? А магазины? Особняки? Мы рассказываем. Наши слова подтверждает и хозяйка дома: по делам службы она бывала в Москве для покупки советских фильмов.

Мы сидим в парижской гостиной через двадцать лет после революции, через двадцать лет после невиданной борьбы, разрухи, после трудного становления. Мы строим, строим и строим. Но пока еще не можем похвалиться зажиточностью, небоскребами, домами с удобными и емкими квартирами, дачами и комфортом. Как-то и в голову не приходит, что без всего этого невозможно обойтись и что это может как-то омрачить наше хорошее настроение. Мы живем другими радостями.

Но в беседе мы вдруг почувствовали, что здесь человек оценивается по «даче». Даже не то что оценивается, но как-то само собой разумеется, что ее надо иметь.

И вот на вопрос, просто любезный, без всякого подвоха: «А где у вас дача?» (Они даже не спрашивали «Есть вас дача?»)— мы, не моргнув глазом, называем самые живописные места Подмосковья.

— У вас хорошая квартира?

— Квартира большая, но и семья немалая, да еще собака…— не дрогнув, хвалится Топорков, живший так недавно в первом этаже домика, стоявшего во дворе коршевского театра, где до него проживал то ли истопник, то ли дворник. Я же, позабыв о том, что обитаю в общежитии «Эрмитажа», описываю квартиру, не сковывая своей фантазии. И Яншин, чтобы не отстать от нас, рассказывает несколько историй о своей машине. Нет, это вовсе не было хлестаковским хвастовством. Это была «святая» ложь во имя престижа. И сегодня, вспоминая эти сказки, я не краснею от смущения, а, скорее, радуюсь нашей находчивости, которая позволила нам не углубляться в дебри споров…

Косой дождь застал меня на Больших бульварах. Я скрылся под парусиновыми навесами кафе на площади Мадлен. Дождь не переставал, время шло, и я начинал уже досадовать на эту драгоценную потерю. Но тут на другой стороне площади я увидел магазин бижутерии. Вот хорошо, ведь у меня есть заказы от жены. Прыгая, как кенгуру и разбрызгивая лужи, я поскакал через площадь к этому магазину, соединять полезное с приятным.

За прилавком стояла приветливая блондинка, готовая выполнить все мои просьбы.

— Я хочу приобрести кое-что для жены. — Я изо всех сил старался говорить не менее блистательно, чем портье из «Роваро».

— С удовольствием готова служить,— слышу в ответ и углубляюсь в изучение витрины прилавка. Мне предлагают сесть, и я оказываюсь в кресле. Как истинный кавалер, но невпопад, я приглашаю сесть продавщицу.

— О! Если моя хозяйка увидит, что я сижу в присутствии покупателя,— я не сохраню своего места.

Сконфуженно умолкаю.

Французы любят говорить комплименты. Я уже не раз слышал, что говорю, «как парижанин», но… не обольщался. Мой французский язык основан исключительно на блестящем грассировании, но лишен поддержки грамматики. Поэтому я не удивился, когда моя собеседница похвалила мое произношение, но смешался, когда она спросила вдруг на чистом русском языке:

— Скажите, мсье, вы случайно не из Художественного театра?

Услышав русскую речь, я дрогнул и, помня, об осторожности, огляделся. Странно… А тут еще мелькнула за занавеской огромная негритянка с подобием чалмы па голове.