По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер

знакомые: «Чем вы занимаетесь?» «Я ем на сцене»,— наверное, ответит он. И действительно, «ест». Но как! Он никогда не бывал без ангажемента. Известно было, что все мюзик-холлы мира приглашали его к себе.

Во втором отделении он исполнял ошеломляющий по мастерству номер, который назывался «Закрыто в воскресенье». На сцене стояла ширма с табличкой «Закрыто». Человек подошел, посмотрел на табличку, повернул ее — стало «Открыто». Он намеревается войти «внутрь», за ширму. Но успевает протиснуть только половину своего корпуса. Его кто-то «туда» не пускает. На сцене остается половина его фигуры, одна рука и одна нога. И вот тут начинается борьба «двух» людей. Руки артиста жили в разных ритмах, создавалась полная иллюзия, что они принадлежат двум разным людям, казалось даже, что они и по форме совсем разные. И сколько было изобретательности, выдумки неожиданных положений в борьбе этих разных рук… и разных характеров. Да-да, его руки передавали разные характеры людей, участвовавших в борьбе. Особенно выразителен был момент, когда «чужая» рука хватала его за лицо, а он отдирал ее пальцы.

Мастерство и темперамент исполнения этого номера запечатлели его в памяти своеобразным символом борьбы. Такую символику, выраженную предельно просто, я видел разве что у Образцова в его игре с двумя шариками, надетыми на пальцы и передававшими тончайшие нюансы невысказанной любви.

Рассказывая об этих номерах, я лишний раз хочу подчеркнуть, что искусство так называемого легкого жанра всегда трудоемко. Мне могут сказать, что в этих номерах нет высокой идеи, что это вроде бы как искусство для искусства. Я не соглашусь с этим. В этих номерах я увидел и определенные характеры, и неисчерпаемость артистических возможностей, и способность актера показать разнообразие жизненных проявлений человека с самых неожиданных сторон. Такие сцены рождаются, может быть, из импровизаций, из умения пребывать в состоянии публичного одиночества, о них рассказывают из поколения в поколение.

После веселых театров, отмеченных высоким мастерством, я увидел в театре «Гран Гиньоль» представления, которых у нас нет. Если бы я не знал, что пришел в театр ужасов, то, может быть, и испугался бы. Но получилось по известному присловию: он пугает, а мне не страшно.

Парализованные бабушки и дедушки, неожиданно встающие со своих кресел, или призраки, сидящие у изголовья и расчесывающие волосы спящему, и тому подобные инфернальные существа — обычные действующие лица этого жанра. Программа театра «Гиньоль» составлена из маленьких вещей. Я помню вампира, который преследовал женщин и пил кровь. Его обескровливаемая жертва постепенно бледнела. Но даже в этот кошмарный миг я не дрогнул. Меня больше интересовала техническая сторона дела — как они этого добивались? Впрочем, нетрудно было догадаться, что это световой трюк.

«Сумасшедший парикмахер» — обычная сценка театра «Гиньоль». Причем зритель знает, что парикмахер «не в себе», а клиент этого и не подозревает. Зритель, естественно, ждет, когда безумец перережет горло беззащитному человеку. Мои соседи вздрагивали при каждом прикосновении бритвы к горлу. Кончилось же все неожиданно: парикмахер отходил к оселку наточить бритву в последний раз, а клиент, произнося: «Что-то он мне не нравится»,— исчезал с намыленной шеей.

Отнюдь не потрясенные, мы тоже вскоре покинули свои места.

Как ни странно для современного человека, жанр гиньоль, со всей его нелепостью, не только не изжил себя, но, оснащенный по последнему слову техники, развился и расцвел: все фильмы ужасов, особенно американские, построены на его принципах, только приемы стали более изощренными.

То, что мы увидели в кабаре «Ад и рай», было сходно по своей глупости и наивности с тем, что нам показывали в театре «Гиньоль». Стены «Ада» были оформлены под сталактиты и сталагмиты. В зале стояли длинные столы в виде гробовых крышек, маленькие столики напоминали могилки. Свечи горели в «черепах», маленькие черепа служили кубками. Здесь подавали черти. Они выглядели, я бы сказал, как-то провинциально, были одеты в изношенные старые трико. Подходили к вам и фамильярно спрашивали: «Ну, что ты выпьешь в последний час?», или: «Что тебе дать для твоего последнего глотка?», или: «За пять минут до твоей смерти я хочу угостить тебя бутылкой доброго красного». Не слишком разнообразно. И это упорное напоминание о последних мгновениях жизни ничуть не шевелило волосы на голове.

Потом неожиданно раздавались какие-то шумы и притушивался свет, а от стен начинали отделиться драконы, многоголовые медузы и ящерицы. Гады выползали прямо из-под ваших стульев. Их клыки, когти и присоски были направлены на вас. Несмотря на правдоподобность чудовищ, вас разбирал смех.

Потом появился аббат-проповедник и начинал читать лекцию об ужасах загробного мира. Вслед за лекцией на небольшой сцене демонстрировали муки ада: в пылающие костры черти подбрасывали уголь и на сковородках поджаривали грешниц. Естественно, верхнюю, равно как и нижнюю, одежду у них отбирали, возможно, чтобы не запачкать. Грешниц почему-то было не жалко. Может быть, потому, что они «выдрючивались» без всякой артистичности. Это нельзя было даже назвать представлением. Но самое неприятное в этом «аду» — голые фигурантки. Нет, это не «злачное» место; их нельзя пригласить в отдельный кабинет. Но именно здесь, глядя, как они изгиляются на своих сковородках, мы поняли разницу между голым и обнаженным телом.

Переход в «Рай» недолог — надо выйти на улицу и, не минуя кассы (7 франков за вход), попасть из ада в землю обетованную. Впрочем, это только зрительные залы разобщены, а кулисы сообщаются.

В «Раю», как в раю. Вы сидите в цветущем саду, стульями вам служат былинки, травы, раскрытые бутоны цветов с сиденьями внутри, над вами звездное небо, кругом светлые стены; ангелочки в фартучках ласковым, елейным голосом осведомляются: «Чем угостить тебя, мой светик?» «Ну, увлажни свое горло бокалом вина», «Тебе жарко. Я принесу опахало». (Ой, нет, не стоит, это, пожалуй, стоит не меньше франка. Уж лучше освежиться какой-нибудь влагой.) Проповедник говорит о радостной жизни, в подтверждение тут же открывается сцена, и в райских кущах блаженствуют ангелы. А грешницам, что только сейчас жарились на сковородке, так приятно раскачиваться на ветках деревьев или возлежать на цветущей земле. Очевидно, и наслаждаются и мучаются они за одну и ту же сумму, оценивающую норму вечернего выступления. «Норма» нетрудная, но как горек, должно быть, хлеб, заработанный нагишом в качестве грешницы или праведницы.

Нет, поистине это своеобразие перестает нас удивлять, начинает тошнить от противной слащавости. Скорее бежать жз этого рая со всеми его кущами! Этот рай существует с XIX века, и раз не захирел, значит, привлекает внимание иностранцев, ибо французы сюда не ходят.

Всемирная выставка занимает громадную территорию — все