По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер

Нашу экспозицию венчает знаменитая мухинская скульптура. Тогда мы сами увидели ее впервые и были поражены не менее парижан. И несомненно, каждый, кто видел этот одухотворенный рывок вперед рабочего и колхозницы, не мог не ощутить стремительных темпов развития нашей страны.

Тут, за границей, далеко от родины, мы как-то особенно почувствовали контраст, выражавшийся в то время популярной формулой «у нас и у них». Танец живота или бьющие в бубны и издающие какие-то дикие возгласы старики-шаманы производили особенно странное впечатление рядом с книгами и невиданными цифрами их тиражей, рядом с макетами электростанций и диаграммами, которые говорили о стремлениях нашей страны.

На какой-то миг вы даже терялись от этого контраста и никак не могли увязать здание немецкого павильона из дюралюминия, бетона и стекла и эти шаманские ритуалы заклинателей змей, с неподражаемой серьезностью совершающих свою работу. А впрочем, тут есть, пожалуй, что-то общее, несмотря на внешние контрасты. Но это общее я увидел сегодняшним глазом. Тогда же мы с любопытством и недоумением разглядывали целые утесы из фибровых чемоданов самых разных размеров и расцветок, с удивлением разговаривали по телефону с Болдуманом, стоя в разных углах огромного павильона и видя на экранчиках изображения друг друга. Нас поражали моделями гоночных машин невероятных скоростей. О, если бы эта техника послужила только добрым делам! Но скоро они пустят на чемоданы вместо фибровых эрзацев человечью кожу, а производство гоночных моторов будет заменено производством моторов для гудериановских танков.

В наш павильон стояла очередь. Что привлекало тысячи людей? Поражающие экспонаты? Наверное, нет. Промышленные новинки? Сенсация? В других павильонах это было представлено даже лучше. Диаграммы, цифры, которые определяли наши перспективы… Не благодаря ли этим цифрам и самому факту появления на Всемирной выставке советского павильона к постаменту скульптуры Ленина французские крестьяне приносили августовские цветы?

Новая, единственная в мире страна впервые в мировом масштабе демонстрировала плоды социалистической культуры. Над нашим павильоном горели буквы URSS. Их читали, остря: «урс», что по-французски «медведь». Многие придавали этому слову и обидную интонацию, но валом валили посмотреть, каковы у этих «медведей» достижения и перспективы на будущее.

Вот и наши спектакли должны были многое доказать западному зрителю, на многое раскрыть ему глаза. И мы выходили на сцену с тем же внутренним порывом, который запечатлен в мухинской скульптуре.

Наутро после первого же спектакля я обошел несколько ближайших газетных киосков и сначала даже растерялся — так велик был выбор. Журналы слепили глаза своими сверкающими цветастыми обложками. Газеты были разложены так, что видны только названия.

Не зная, на каких остановиться, я накупил без разбора и «правых», и «левых».

Чуть позже я приобрел опыт в покупке газет. Это просто — надо только прислушаться, что выкрикивают газетчики где-нибудь на углу улицы, пробегая вдоль домов или проносясь на тандемах. Особо выкрикивают они заголовки и ударные места статей или объявлений. Например, и нас удивило, что это поразило их: «После третьего звонка вход в зрительный зал воспрещается» или на французский манер: «Дверь будет закрыта сразу же после поднятия занавеса». Потом мы узнали, что некоторые дамы в Париже специально приходят на спектакль после начала, чтобы продемонстрировать новое платье, только что полученное от фирмы «Жан Пату», «Пакен» или «Ворт». Каково же было, наверное, удивление этих модных дам, когда они узнали, что после поднятия занавеса они уже не смогут продемонстрировать свои туалеты и должны явиться для этого на спектакль загодя. Но, насколько мне известно, французам понравилось наше строгое правило, ибо они увидели в нем дисциплину и уважение к искусству.

В Музее Художественного театра хранится большой кустарным способом переплетенный альбом — это реликвия театра. В нем собраны статьи французских газет, посвященные гастролям нашего театра в Париже во время Всемирной выставки 1937 года. Такой альбом не один — после каждых гастролей МХАТ за рубежом на полке появляется новый фолиант.

Но что же они все-таки писали о нас, эти оперативные и многочисленные французские газеты?

Самое первое сообщение о приезде нашего театра было помещено в «Agence Information» (№ 2 от 1 августа 1937 года), где наш театр был рекомендован парижскому зрителю как «лучший театр реалистического искусства. Театр собственных принципов», «правда и простота во всех звеньях его сценической жизни». Дальше сообщалось, что Станиславский и Немирович-Данченко являются врагами «стереотипных досок, клише и штампов« в театральном искусстве и что они собрали «труппу молодых актеров, богатых талантами».

После первых спектаклей в газете «Фигаро» от 8 августа некто под псевдонимом «Альмавива» писал о фойе Театра Елисейских полей, где мы играли: «Здесь, казалось, собрались все парижские русские, и белые и красные. Настоящий славянский коктейль. Среди присутствующих Эмиль Радов, Жорж Питоев, Луи Жуве, балетный артист Серж Лифарь, Марсель Ашар и другие». О спектакле «Враги» тот же Альмавива писал: «Какой образец замечательной художественной дисциплины, потрясающей однородности показывает нам труппа. Что касается успеха, то он был неоспоримым, но без особого блеска. Только конец третьего акта, где Татьяна говорит о рабочих: «Не плачь, Надя, эти люди победят», вызвал бурный энтузиазм зрительного зала».

Оценивая общий смысл пьесы Горького и говоря об исполнителях, рецензент «Пари миди» в номере от 10 августа писал о «гениальном Качалове, который оживляет спектакль с начала и до конца своей замечательном личностью. Бурная овации, длившаяся почти десять минут, приветствовала труппу по окончании представления».

Конечно, это приятно, что отмечена бурная реакция, но хотелось бы разбора спектакля, чтобы понять, как они воспринимают идеи Горького, что их затрагивает, что оставляет безучастными. Но французы неравнодушны к шуму оваций и, может быть, поэтому и пишут прежде всего о них.

О «Любови Яровой» писали больше, хотя все происшедшее на этом спектакле в рецензиях, естественно, не отразилось. Они были спокойны, иногда восторженны, но всегда старались быть объективными. Так, Пьер Абрагам в «Се суар» 12 августа писал: «Я сохраняю три очень четких впечатления. Первое, что понимаешь все (за исключением конечно, шуток) благодаря силе внешнего выражения. Второе, что жанр этой драмы родствен, вероятно, мелодраме. Третье, что исполнение позволяет артисту переступить расстояние, отделяющее мелодраму от трагедии… Пьеса в высшей степени документальна и для произведения, которое, конечно, следует назвать «пропагандистским», очень сдержанна в употреблении карикатурности». Далее он пишет так: «Я никогда еще не видел такого совершенного ансамбля с точки зрения мизансцены и игры актеров. Я никогда еще не видел, как пятьдесят персонажей живут и борются перед нами с такой естественной и убедительной характерностью».

Надо отдать должное французскому рецензенту, он замечает